Тепло… тепло… тепло…

* * *

— Пой, — тихо просит воин, — тебе непременно нужно петь сегодня.

Жена с удовольствием мурлычет колыбельную, но поглядывает на мужа с удивлением: почему непременно? Чего ждет?

Почему настойчиво тянет ладони к огню?!

Тепло от огня тихонько перебегает по пальцам. Пламя впитывает слова тихой песни, пламя насыщается оттенками: медными украшениями, и песком, в котором играют дети, и яркими, сочными персиками, и морковкой, и охрой, и медово-лимонным, и янтарем, и киноварью. Пламя безумствует и хлещет через край очага, раскрывает невиданный бутон, розовеет, отгибая оранжевые лепестки — и из огня плавно шагает босая девушка в обгоревшем гиматии, с круглым веснушчатым лицом.

Девушка оглядывается с недоуменной улыбкой.

Ковры. Медноволосая женщина в зеленом у очага замерла, остановив песню. В углу, небрежно отставленный, спит двузубец. Над краем колыбельки — любопытная мордочка девочки, только-только научившейся стоять.

Воин, в волосах которого осторожно сквозит седина, молча смотрит на нее снизу вверх — с корточек.

— Радуйся, Мрачный брат, — с тихой улыбкой говорит девушка. — У тебя хороший дом. Я вижу.

— Капельку на запястье… капельку на шейку. А волосы лучше вот так приподнять, посмотри, как тебе идет с гребнем?

Подземное дитя Макария полагает, что ей больше идет с распущенными и при обруче. Не говорит — мягко, ускользающе улыбается. Но от Афины разве скроешься?

— Оставь её, Афродита. К чему…

Пеннорожденная в притворном ужасе закрывает ушки Макарии ладонями.

— Не слушай ее, дорогуша, ой, не слушай! Она готова надевать пеплос одного фасона целых три дня, можешь себе представить?!

Афина подмигивает, обрисовывает губами: «Да, у меня еще и шлем вместо прически!» — и улыбка Макарии становится более живой и открытой.

Афродита порхает у ларца с драгоценностями, перебирая нитки бус. Прикидывает: что больше пойдет к черным глазам царевны?

Геба украдкой косится на мать. С сожалением: эх, не насплетничаешься, не нахихикаешься вдоволь! Гера замерла у стола с рукоделием, с остервенением втыкает иглу с золотой нитью в платок с вышивкой. Не вышивает — разит иглой ткань.

— Да, да, дорогуша, вот так. Только с черным жемчугом. Ах, не вертись, — Афродита изящно всплескивает руками. — Глаз не отвести! Попомни мои слова: все мужчины сегодня на пиру…

Макария улыбается ускользающе, мягко и таинственно, но не пытается стянуть с шеи нитку черного жемчуга.

— Нерей мне не нужен. Он уже старый.

Афина щурится на племянницу оценивающе: поклясться могла бы, что той не нужен не только Нерей — вообще все олимпийские мужчины. Может, есть кто-то… Но за улыбкой Макарии — подземной, неуловимой — не понять, не рассмотреть, даже проницательным глазам Промахос.

— Старый — не старый! — взмахивает руками Афродита. — Дело не в этом! Дело в искусстве! Заставить их смотреть! Не дышать! Слюни пускать! Заставить воинов и правителей почувствовать себя мягче глины! Владеть оружием красоты и любви в совершенстве — чтобы никто не устоял…

Макария смущенно колупает резной нарцисс на браслете.

— Красотой — этому придется учиться долго. Мне проще мечом… — и смеется, когда Афродита округляет глаза от ужаса.

— Ну-у, куда нам, бе-е-едным, — шутливо блеет Геба, — до тебя, Пеннорожденная! В этом искусстве с тобой ни одной женщине не равняться! Вот уж точно — никто не устоял и не устоит.

— Был один, — едко произносит вдруг Гера. — Хочешь рассказать об этом, Киприда? Но кому охота болтать о поражениях, правда?

И идет к двери, и Афродита прекрасно знает, что сейчас Афина закатила глаза. Промахос всегда так делает, когда мачеха в дурном настроении.

А Гера сегодня явно в дурном настроении: Зевс опять спутался с какой-то смертной…

— Афродита?

Макария просто смотрит с любопытством. Геба замерла — раскрыла рот, как голодный кукушонок из гнезда. Сплетню ловить.

— Да?! Что? Кто один? Устоял?! Перед тобой?! Да кто бы мог…

У Афины на лице — новая мина. «Сейчас я представлю себя в шумной битве. Или нет, за ткацким станком. Станок жужжит-жужжит, заглушает ваши бабские сплетни…»

Афродита смотрит на эту мину. На дверь, закрывшуюся за Герой. На любопытную мордашку Гебы и таинственную — наследственную улыбку Макарии…

Потом начинает хохотать. Заливисто, разбрызгивая золотистые потоки волос. Красиво — она все всегда делает красиво, изящно прикрывая рукой ротик…

— Да, был! О-о, девочки, был! Афина, не надо такого лица: эта история интереснее любой битвы. Впрочем, это и есть сражение.

Может даже — война, — думает Афродита, мимолетом любуясь своим отражением в серебристых гладях. — Несколько битв. Перемирия. Победа одной из сторон. В конце концов, почему эти воинственные девственницы вечно думают, что в любви недостаточно войн? Это они-то, даже мельком не знавшие такого чувства?

Дудки вам, Афина и Артемида. В войне нет ничего, чего бы не было в любви. Осада и взятие крепостей, кровь и предательства, отчаянные атаки и соль поражений на губах… И вечное желание добычи и власти: больше, больше!

Летящие стрелы, переломанные копья… я пережила войн едва ли не больше, чем вы. С золотистыми, не испятнанными кровью волосами. Не надевая шлема, не грязня ручек. И не нам с вами считаться трофеями и победами.

Но вот вспомнить ту войну…

Даже не просто смех. Мурашки по коже — не поймешь, от чего.

Брррр….

* * *

— Бррр! — капризно сказала она. — Какой холодный дворец! Там, где я родилась, было теплее!

На самом деле, на Крите сейчас вовсю резвился Борей. Но просто приятно было наблюдать, как вокруг нее суетятся два этих… Кронида, да? В общем, сыновья какого-то там местного царя. Царь что-то там отрубил Урану — а что — совсем не важно! А потом взбилась пена, а из пены и океанских волн поднялась она.

Руки в каменном зале немножко покрылись мурашками и начали терять нежно-перламутровый оттенок. Зевс подошел — с горящими глазами. Набросил на нее плащ, многообещающе коснувшись щеки.

«Победа», — тихонько пропело внутри…

За первым братом, чуть ли не отталкивая его, спешил второй: накинул на нее леопардовую шкуру. Выпятил грудь (сопровождавшие на Олимп Киприду нимфы восхищенно ахнули), заговорил, что вот, ничего, отогреем! И пир устроим в честь прекрасной, и танцы…

«Победа», — гудело внутри, пока она улыбалась второму — Посейдону. Светлый взгляд обежал пускающих на нее слюни кентавров, каких-то мелких божков… Победа-победа-победа…

Третий брат. Взгляд налетел на него с размаху, кубарем полетел дальше, словно путник, запнувшийся о порог.

«Наверное, я совсем синяя, — подумалось в ужасе. — Нет, волосы растрепались. Нет, еще хуже: у меня что-то к губам пристало!!!»

С чего иначе третьему Крониду смотреть на нее, как на ядовитую змею?!

— Бррр, — повторила она жалобно. Вдруг проникнется — прикажет подбросить огня в очаг, плащ свой пожертвует (хотя чего там зариться на обтрепанный хламис!).

Третий зевнул из угла, куда шагнул сразу же, как оказался в зале.

— Ты ее пугаешь, Аид! — прошил неловкую тишину возмущенный голос младшего — Зевса.

Афродита с уважением пронаблюдала, как поднимается черная бровь.

— И?

Грубиян, — подумалось обиженно. Пусть подавится своим хламисом — от него, похоже, и тряпки не допросишься. Все равно — победительница. Зевс повержен — чуть дышит. Посейдон пленен — взгляда не отводит…

Остальные готовы ей сандалии целовать.

А этот еще сокрушаться будет. Может, даже начнет обожать исподтишка. Грубить, не замечать, бросать огненные взгляды…

Ну уж, этот хламис она ему еще припомнит. Уж он-то будет ее просить на коленях и никак иначе. В противном случае ему придется ее похитить.