– У Владык не может быть любви, – ответил я, усмехаясь звёздам.

– Значит – ты уничтожишь ее в себе, Владыка?!

– Ты не поняла. У Владык не может быть любви. Я полюбил. Я больше не Владыка.

Не Климен Громовержец. Не Владыка Олимпа, Щедрый Дарами, Гостеприимец, Мудрый и Милосердный.

Нет, это не я!

И Судьба надрывно выдохнула над ухом:

– Пусть будет так, Аид-лучник… Аид-странник… Аид-невидимка.

Грозно воззрев на него, провещал громовержец Кронион:

"Смолкни, о ты, переметник! не вой, близ меня воссидящий!

Ты ненавистнейший мне меж богов, населяющих небо!

Только тебе и приятны вражда, да раздоры, да битвы!

Матери дух у тебя, необузданный, вечно строптивый,

Геры, которую сам я с трудом укрощаю словами!

Ты и теперь, как я мню, по ее же внушениям страждешь!

Но тебя я страдающим долее видеть не в силах:

Отрасль моя ты, и матерь тебя от меня породила.

Если б от бога другого родился ты, столько злотворный,

Был бы уже ты давно преисподнее всех Уранидов!"

Гомер. "Илиада"

– Только не плачь, хороший мой. Хочешь послушать сказку, мой маленький?

– Хорошую сказку, мама? Добрую? Да?!

– Ты сам решишь, мой маленький…

– Тогда я хочу ее послушать.

– Вначале был только великий Хаос – бескрайний, плодоносный, содержащий в себе вся и все… И явились из Хаоса Эреб – предвечный мрак, Эрос-Любовь, и Нюкта-Ночь, и Гея-Земля, и много чего еще, много кого ещё. И Уран-Небо воцарился в мире и взял в жены Гею-Землю, и она родила. Первых ее детей – Гекатонхейров-Сторуких и Циклопов – Уран вверг обратно в материнскую утробу, устрашенный их мощью. И они томились в Тартаре – глубочайшей бездне – и корчи мук сотрясали Землю…

– Это какая-то не очень добрая сказка, мама. Но ты рассказывай, рассказывай…

– Затем Мать-Земля родила титанов – новое племя, прямодушное и могучее, владеющее горами и морями. Она подстрекала своих детей свергнуть Урана, но титаны знали мощь отца и не решались пойти против него. Осмелился лишь один – Крон Криводушный, Повелитель Времени. Взяв адамантовый серп, выплавленный матерью-Геей, Крон оскопил своего отца Урана и воцарился над титанами и над другими племенами…

– То есть, как это он – отца? Зачем это он – отца?! Он не любил папу?

– Наверное, любил. Когда-то.

–Тогда зачем он так… а-а-а. Потому что его мама попросила? Старый Уран ее обижал, а Гея пришла к сыну, сказала: помоги мне, он меня обижает. А сын защитил маму. Потому что он маму любил. Да?!

–Может быть, мой маленький. Может быть. Когда-то.

– Только я не совсем понял, зачем он это, с серпом. Можно же было просто сказать: не обижай маму. Забрать ее… и защитить. Но ты рассказывай, рассказывай…

– Крон взял в жены свою сестру – Звездоглазую Рею… – голос печален. Голос прерывается вздохом. – И они жили… да, мой мальчик, они хорошо жили, только сначала у них не было детей. Наверное, хорошо, что у них не было детей, мой мальчик, потому что Уран предсказал сыну: его ждет та же участь. Усмехаясь, лишенный плодородия Уран прошамкал: «Судьба-Ананка, рожденная из Хаоса прежде всех, не минует тебя. Придет час – и тебя свергнет сын». И Крон поверил – зачем только он поверил?! Когда прозвучало это предсказание, жена Крона Рея ждала ребенка. Ей так хотелось – пусть будет девочка. Она даже придумала ей хорошее имя – Гестия… Но родился мальчик. Наследник. На свет появился мальчик с волосами чернее смоли и глазами, впитавшими темноту ночного неба. И тогда Крон приказал принести младенца ему…

– А она не принесла. Да?! Она же любила сына, не хотела, чтобы его обидели…

– Да, мой мальчик, она не принесла… Она взяла камень. Обычный камень, завернула его в пеленки и отдала мужу. Крон проглотил камень, думая, что глотает сына, и мальчик с черными глазами и волосами остался расти на острове Крит, под надзором нимф. И Крон искал его, потому что над ним висело страшное, отравленное пророчество. Потому что боялся…

– Мама! Мама, я не понимаю! Зачем он хотел съесть своего сына? У него что, не было… ну, другой еды? А сына же можно было просто не обижать. Сын же никогда бы не захотел свергнуть папу! Мама? Почему ты плачешь, мама?! Мама, не рассказывай дальше. Наверное, у этой сказки – плохой конец.

– У наших сказок редко бывают счастливые концы, мой маленький. Ананка неизменна.

– Ну, тогда я с ней не дружу. С Ананкой этой. И вообще, это глупая сказка. Я придумаю тебе новую, хочешь? Мальчик с черными глазами и волосами пришел к папе. Сказал: клянусь, я никогда не буду тебя свергать. Поклялся… ну, Стиксом, наверное. И его папа перестал бояться, и они зажили все вместе. Долго и счастливо. Ну, как, мама?

– Это хорошая сказка, мой маленький Арес. Это самая-самая лучшая сказка…

Мать гладит по голове теплыми, мягкими ладонями, пахнущими молоком и мёдом. Улыбается тихо, с острым, пронзительным проблеском грусти – как у отцовских молний. И начинает петь старую-старую песню, где мужа зовёт жена с пира, потому что его все очень-очень ждут, и очаг погас, и дети плачут. Арес сворачивается под одеялом и слушает, и придумывает другую концовку:

Муж с женою идёт домой:

Он оставил хмельных друзей,

Дети рады, горит очаг –

Ведь вернулся хозяин в дом…

И долетает из сна – с материнским смехом или слезами, кто там знает?

– Это самая, самая лучшая сказка… лучшая сказка… сказка…

Сказка.

– Не старайся, Воинственный. Не достанешь.

Металл звякнул о металл – так яростно, что почти любовно. Скрежетнул себе под нос особую песнь – песнь войны.

Афина парировала удар так легко, будто знала, куда он нацелен. Перешла в атаку – с легкостью, вызвавшей на трибунах восхищенный вой.

И небрежный завиток победоносно запрыгал на лбу, как бы спрашивая: ну, что? Что ты против меня можешь?

Ничего, ответил, взблеснув, адамантий в руке. Уж что-нибудь да могу. Как-никак – сын и судьба Климена Олимпийского, будь он трижды неладен вместе со всем своим царством.

– Сидела б ты лучше за прялкой, Мудрая.

– А может, мне поручить это тебе? У тебя это получится гораздо лучше, чем сражаться.

Удары наотмашь. Хитрые финты. Уколы слов.

Двое давних противников сошлись в очередной схватке.

Серые глаза против черных. Удар против удара.

Меч против меча.

Небось, отец тоже смотрит – куда ему деться? Бормочет себе в бороду что-нибудь вроде: «Ну вот, опять сдал ей атаку». И прикидывает – насколько лучшей была бы Афина дочерью, чем он – сыном. Потому что – гляньте-ка! – мудрая, воинственная, да еще и сражается отменно.

Да еще и женщина, а Клеймо Кронида – как известно, сын.

– Что это было? Атака? Пьяные сатиры так не размахивают мечом.

– Что это было? Уход от удара? Женщины так разве что на ложе выгибаются.

Жгучие слова кнутом – по коже. С одной стороны. Со второй стороны. Стремительные движения, уходы, атаки, только почему ж кажется – мальчишка нападает на воина?

На арене – танец равных. Тени танцуют свой собственный танец: одна летит, незряча от ярости, кажется, завопит сейчас: «Ты… дура! Девка!!»

Танец предрешенности.

Меч, выбитый из руки, зазвенел об арену. Застонали в разочаровании зрители. Афина, вечная насмешница и победительница – вечная! – насмешливо покачала своим клинком.

– Чуть-чуть не достал, надо же. Ну, ничего, Воинственный. Когда-нибудь тебе улыбнётся удача. Может быть. С кем-нибудь другим.

Косо усмехнулась, добавила презрительно и тихо, так, чтобы зрители не услышали:

– Например, с Афродитой. Попробуй выйти на нее… с твоим копьем. Если, конечно, тебя опять не отлупит Гефест.