И уже громко, во весь голос:

– Бой окончен. Негоже калечить жениха в день обручения.

Повернулась, взметнула черными волосами, обдала язвительной усмешкой. Ушла.

Меч хрустнул в пальцах Ареса, как сухая веточка. Примолкли трибуны – быть грозе. Зрители вытянули шеи: ну, что оно там? Как оно там? Не сейчас еще?

Арес швырнул обломки меча в песок. Обтер окровавленную ладонь о бедро и зашагал с арены. Жаль, нельзя исчезнуть. Сбежать в какую-нибудь пещеру, упиться вином – нет же, обручение это тартарово! Ананка, небось, ухмыляется там у себя, где она ось мира вращает (Ананка ему всегда представлялась похожей на Афину – сероглазой, черноволосой и с ехидной ухмылкой, исполненной превосходства). Понабросала гадостей: сперва Гефест, чтоб ему жрать его костыли, потом с отцом сцепился, потом еще это обручение, танец тот… Теперь вот соревнование. И повсюду – жадные взгляды: смесь любопытства и страха. Так смотрят на воплощённую судьбу. На будущее. На воплощённое пророчество.

Ну, и смотрите себе, глаза не сломайте. Вот ваше пророчество тащится с арены. В очередной раз побежденное. С разрезанной ладонью. Зыркает по сторонам – аж вино в чашах скисает (ничего, выпьете за помолвку, никуда не денетесь).

А в ушах у пророчества – неотступное, неизбывное, беспощадное сказанное голосом Таната Железносердного, с которым как-то скрестил клинки… Которому проиграл и от которого на память получил вечный росчерк на левой щеке…

– Бездарно дерёшься.

– И почему? Почему я? Почему бездарно?!

– Потому что не хочешь победить.

Все верно, о проницательный падальщик из подземного мира. Я не хочу победить.

Я только хочу сжечь ее проклятый свиток.

* * *

Как он узнал о пророчестве – не помнилось. Может, сказал Аполлон во время ссоры. Или разболтал вечный сплетник Гермес? Или нашептала Ата, или во сне принес пьяноватый Гипнос, или, может, даже Зевс – на каком-то из пиров…

Помнилось только – он не поверил. Подумал: Мойры были пьяны, Рея вконец обезумела – и солгала. И вообще, это не я.

Нет, это не я.

Свергнуть отца? Который держал его на коленях? Вырезал с ним кораблики, возился с охотничьими щенками, приходил, усталый, из тронного зала, усмехался: «Ну, рассказывай, что ты там вытворил на кухне…» Который учил его стоять на колеснице? Познакомил с Гелиосом-Солнцем, показал край света, подарил первый меч? Его отца – лучшего из отцов, Климена Олимпийского, лучшего из правителей? Того, благодаря которому на земле царит благоденствие?

За что?! Потому, что так нашептали дурные старухи в сером доме на Олимпе? Потому что так повернулась ось Ананки? Просто потому что?

Тогда он засмеялся. Махнул рукой – мол, приснится же, приврется. Сказка… с дурным концом. О сыне, который свергает своего отца. Самого лучшего, любящего отца…

В глазах которого с годами все явственнее мелькает страх.

– Хей! Чашу поднимем за будущего повелителя Олим…

Кажется, он тогда кому-то нос разбил. На той дружеской пирушке. Или не на пирушке было? Память, предательница, не хочет держаться за такие воспоминания – щедро высыпает их в пропасть.

Как он хотел пойти тогда к отцу. Сказать: это же не я, ты что. Я же для тебя… я же за тебя…

И вдруг понял: отец не поверит. И мать не поверит. И значит – она поэтому плакала…

Тогда он пошел к Рее Звездоглазой (или, может, Безумноглазой). Сбежал с Олимпа, взял отцовскую колесницу. Предстал перед ней на берегу Океана. Запыхавшись, бросил:

– Это не я. Ты солгала, старуха! Скажи Мойрам, скажи Ананке, скажи всем – я не собираюсь…

И мороз пробежал по коже, когда он увидел ответную улыбку – будто трещину в скалах. Услышал почти неразличимый за шумом ветра голос:

– Он тоже не собирался. Когда-то. Ананка неизменна.

– Значит, я изменю ее! Значит, я…

«Придумаю хорошую концовку», – чуть по-детски не попросилось с губ. Потому что так не бывает. Сыновья свергают отцов, которые пытаются их съесть. Кровавых тиранов, уничтожающих всех и вся. Сколько раз он слушал историю о том отцовском выстреле в Крона, сколько раз…

…не понимал, почему так вздрагивают плечи матери при рассказе…

– Клеймо Кронидов, – засмеявшись, сказала Рея, и он, отвернувшись, побрел к колеснице. Шел – и чувствовал, что пена Океана оседает на руках, волосах, хитоне…

Будто Ананка с небес оплевала нового избранника. Сына, который свергнет отца.

Клеймо Кронидов.

Тогда они впервые поссорились с отцом – тот разгневался из-за колесницы, а может, из-за того, что Арес не сказал, зачем она ему понадобилась.

– Так ударь меня! – крикнул он тогда. – Ударь, раз я провинился! Накажи!

И поймал в отцовских глазах первый мгновенный проблеск страха, и понял, что удара не будет. Никогда не будет.

Слишком велико опасение поймать отравленный предназначением ответ.

…отцу он о том, что знает о пророчестве, так и не сказал. Не сказал матери – или она делала вид, что не знает. Шептала только каждый раз: не гневи отца…

И каждый раз хотелось расхохотаться. Сказать: мама, ты что, не видишь – это он не смеет меня гневить! Он боится, что я нанесу удар, которого никогда не нанесу!

Спрашивала ты своего мужа – сколько его показной любви вытекло из этого страха?!

Твой муж – глупец, мама. Он не имеет права бояться. Он – правитель Олимпа – должен был сделать всё, чтобы править вечно. Заточить родившегося младенца в Тартар. Проглотить!

А не учить его стоять на колеснице.

— Хочешь научиться стрелять, сынок?

— Не хочу.

— Почему? Твой отец лучник.

— Я не мой отец.

Мой отец сверг своего. Крона Криводушного. Потом сам воцарился на Олимпе. Я не мой отец. Я не буду в тебя стрелять, папа.

Почему ты смотришь на меня со страхом, папа?! Почему не веришь мне?

— Тогда каким оружием ты хочешь владеть?

— Никаким.

Не смей учить меня тому, что я могу обратить против тебя! Не смей изображать лучшего из отцов для своего воплощённого пророчества! Не смей бояться, не смей любить меня, когда надо мной висит это вечное, неизбывное: «Должен».

Разве ты не понимаешь, что я уже почти ненавижу тебя за твою любовь?

За то, какие бездны ты переступаешь в себе, чтобы мне улыбаться? За то, что никогда не ответишь ударом на удар – потому что запретил себе? За твое стремление оградить – меня! – за стремление отдать все тому, кто у тебя все отнимет…

Я ненавижу тебя за это, папа. Пожалуйста, перестань притворяться. Просто возненавидь меня в ответ.

Легче становилось только в сражении. Мечом, копьем и луком он овладел невольно, между делом, наотрез отказавшись от отцовской учебы. Когда понял, что дать в зубы каждому, кто вякнет о его предназначении, не сможет. То есть, может, и сможет, но это будет как-то не по-царски, что ли…

В огне упоения битвой тонуло клятое пророчество. Ссоры с отцом, которые заканчивались одним и тем же: Климен Справедливый искал путей к примирению (будь они неладны!). Заискивающий шепот дядюшки-Зевса – о том, что рука у молодого Ареса твердая, вышел бы хороший Владыка… Вздохи тетушки-Гестии (пусть обжимается со своим Железносердным и дарит ему свои вздохи!). Слезы матери, которая неслась со всех ног, стоило им с отцом повысить голос. Спасать – кого? Отца? От меня?! Ну да, я ж сейчас – в левую руку лук Урана, в правую – серп Крона, здравствуй, папа, ты хотел меня видеть!!

И проклятые божки-прилипалы, вечные прихлебатели, которые готовы воспевать каждое его движение, неважно – на охоте, в битве, во время пира… Ждущие будущих милостей. Шепчущие после проигрыша: «Ну, ничего, зато потом…» И нимфы, льнущие и воркующие зазывно, и настоящее, которого нет, есть только будущее – Клеймо Кронида, Арес, победитель отца…

В битве проще. Её ты можешь хотя бы проиграть.

– Эй! Я тебе вина принес.

От Гермеса, сына Зевса и Майи, спрятаться было трудно. Забьешься от докучливых взглядов на самый край трибун для зрителей – и там разыщет. Вон, глазами косит, фыркает, что Аполлон сегодня как-то криво стрелял почему-то…