Кажется, великий Эреб что-то орет, отчаянно пытаясь влезть в каждого из присутствующих. То ли о том, что я сволочь, то ли о том, что я проиграл, то ли о том, что никто и никогда…

Никто. И никогда. Не нарушал клятву Стикс осознанно. Не давал ее с умыслом – чтобы нарушить. Не использовал ее как приманку.

Да, Великий Эреб. Никто и никогда. Подумай об этом там, в своем дворце, где ты скоро снова окажешься спящим. Когда растеряешь силы на… сколько, век? Меньше?

Можешь утешаться тем, что я проиграл.

И остальные бессмертные глядят на меня с ужасом. Мне даже кажется – кто-то кричал из этой толпы, пытаясь меня остановить. Пригрезился даже вскрик – голосом Коры…

Но теперь – теперь они молчат. Будто меня уже окутывают черные воды Стикса. Будто между мной и ими уже нет ничего общего, будто проложена незримая черта, через которую не шагнуть: девять лет зачарованного, ледяного сна.

И девять лет смертности, из которой еще никто не возвращался.

Может, только на одном лице я вижу не ужас, но уважение. Стикс Подземная прищурила серые глаза – что-то особенное разглядела в клятвопреступнике. Не торопится поднимать руки, напускать ледяные волны. Стоит. Молчит.

– Прощайся, – говорит потом. – Мои воды будут ждать тебя.

С кем прощаться? Я для них все равно что уже исчез. Стал невидимкой на глазах у всех – вот разве что подойти к Танату Жестокосердному. Протянуть клинок, весь в ихоре несчастного Посейдона – вернуть хозяину. Выбросить из-под век напоминание: клинок был моим требованием. Есть еще и просьба – помнишь?

Дождаться ответного кивка: помню.

И потом обвести их глазами: словно зал ледяных скульптур. Никто ничего не хочет сказать. Никто ничего не понимает.

Потому что этого же просто не может быть – чтобы кто-то отдал вместо чего-то – себя. Собой заслонил подземный мир!

Молчат кифары у Ифита и Аполлона – с них даже такие песни не просятся…

Всё сказано. Всё кончено.

Правьте. Живите. Детей рожайте.

Мне – невидимке – пора.

Голова брата провожает меня широко распахнутыми глазами. Наверное, нужно превратить во что-нибудь тело – новое дерево… новое море. Зевс догадается, не маленький.

Да и на Олимпе все как-нибудь устроится, а в подземном мире…

Что в подземном мире?

Они стояли, понурив головы. Молчаливая, полная почтения свита. Кто-то на колени опустился, кто-то бросал цветы под ноги, а кто-то так и черепа – почтение выразить.

Провожали своего Владыку. Оставившего вольный мир – вольным. Променявшего его на себя. Поставившего подземный мир вровень с небом и морем.

Надрывный вой в отдалении – показалось, наверное. Может, я иду слишком быстро. Бреду, будто во сне – это Стикс торопит: титанида сдерживает воды собственной реки, и мне некогда смотреть на виноватую физиономию Гипноса, на серьезное лицо Гекаты, пораженное – Нюкты…

Нечего удивляться: никто не мог поверить, что так будет. Я, например, до последнего не верил, что это сделаю. Не скорбите: вам не о ком. Я недолго правил. И больше править не смогу: все ведь знают, что из Стикса не возвращаются.

Был царь, да весь вышел.

Потому вы остаетесь позади – внезапная, молчаливая, хмурая подземная стража. Потому что впереди плещут о берег волны, с которыми мне предстоит свести тесное знакомство. И вот, мне бы сейчас поговорить разве что с одной. С той, которая должна быть за плечами: поселилась там, потому что там все так правильно началось.

Жаль всё же – что так заканчивается.

Наверное, она ушла, чтобы не видеть этого. Ананка моя. Сбежала из-за плеч, бормоча, что я бездарно дрался.

Так что теперь здесь только я. Да еще ледяные, вязкие, черные воды, медленно тянущие ко мне руки в жутковатом объятии.

Обещающие вечную, незабываемую ласку.

Только я, они, да еще…

– Зачем ты солгал? – спросила она, поднимаясь с камня. В руке тускло блеснул мой хтоний.

Губы у неё были искусанными, а глаза – сухими и зеленели ярче драгоценных камней.

Хотел Ананки? Получи, Кронид.

Вот она – рассерженная, обвиняющая… прекрасная.

Ну, и что ты ей ответишь? Потому что всю жизнь лгал, начиная от того самого пророчества? Потому что моя жизнь дешевле всего подземного мира, потому что я привык – меньшей кровью?

– Ты сказал, что исчезнешь. Но это… – она кивнула на вязкую, ледяную реку. – Это на девять лет. Только на девять лет. Ты вернешься. Ты же вернешься?

– Мне поклясться тебе Стиксом?

Ты не захочешь увидеть, каким я могу вернуться, Ананка моя. Там не только девять лет страшного, ледяного сна – там девять лет смертности. Старости.

Возвращаться мне стоит разве что на поля асфоделей – может, они и примут меня с радостью.

– Не надо клясться. Просто скажи – и я поверю. Дай надежду…

– Надежда прячется где-то в сосуде титана Япета, дитя. В мире ее немного.

И к чему она тебе, Кора? У тебя впереди – свадьба с Аполлоном, счастье, дети… Зачем ты стоишь над ледяными водами, которые уже торопят и тянут руки – к чему просишь меня вернуться?

Есть ли то, ради чего стоит пройти сквозь смертность и ледяные воды – и потом вернуться?

– Ты вернешься, – сказала она, и слезы наконец блеснули в глазах – остро и зло. – Вернешься, потому что я буду тебя ждать. Дни. Годы. Слышишь? Помни, что я буду ждать тебя – всегда буду ждать тебя, потому что я…

Отвернулась на миг – и вдруг шагнула вперед, обвила шею руками, прильнула к губам. Не в невинном поцелуе – в три мгновения – в настоящем, бездонном, сжигающем…

Со странным терпким кисло-сладким привкусом. Моего символа. Гранатового сока.

Алые капли тепли по ее губам. По моим тоже. Вкус клятвы – не ледяной клятвы Стикса, а иной…

– Я твоя жена, – прошептала она, и взгляд ее доверчиво лег под мой: смотри, там ты, только ты, с того самого, первого поцелуя – ты, еще когда я увидела тебя настоящим. Влез, вытолкнул Аполлона – первое, нечаянное чувство, заслонил собой, забрал ее всю. – Здесь, над черными водами, я клянусь тебе в верности. И обещаю ждать. Я не попрошу ответной клятвы: я знаю, что ты вернешься. Я верю…

Черные руки – черные воды пришли от русла Стикса. Потрогали за плащ, подергали робко: пора, сколько можно. И я разомкнул объятия – по-прежнему не зная, что сказать, полный до краев глупым, весенним счастьем, теплом ее рук, вкусом ее губ…

Сделал шаг назад. Еще, еще шаг – повинуясь зовущим ледяным пальцам Стикса. Почтительным, но неотвратимым.

Моя жена стояла на берегу. Улыбалась мне, только сжимала мой хтоний – пальцы побелели. И взгляд ее был полон весны и танца, в котором я увидел ее в день ее обручения.

«Думай о весне, – говорил ее взгляд. – Она всегда приходит за стужей. В северных краях иногда приходит зима, когда умирает все живое. Но потом является весна и воскрешает землю, и на промороженной почве поднимаются цветы. Думай о весне, мой муж, а весна будет думать о тебе. Думай о тепле, о пении птиц, о поцелуях под горячим солнцем. Помни: я жду тебя, каждый день, каждый час, каждую минуту. Помни… обо мне…»

И я помнил. И улыбался – когда воды Стикса захлестнули лодыжки, и полоснуло раздирающим холодом.

Когда вязкие, как мед, они поползли до колен, а потом – выше, выше, выше…

Когда стали захлестывать до груди – казалось, что фибула-гранат соскользнула ниже, к сердцу, и греет…

Стоял спокойно и улыбался, когда стылые воды поползли по лицу, вбирая в себя улыбку.

Последним, что я видел – были зеленые глаза, глядящие на меня с нежностью.

Потом воды Стикса захлестнули с головой.

И восемнадцать лет – девять в зачарованном сне и девять в смертности – показались глупыми мигами.

Света не увидеть Персефоне,

Голоса сирены не унять,

К солнцу ломкие, как лёд, ладони

В золотое утро не поднять.