Фибула для плаща – половинка граната. Мигают полупрозрачные алые зернышки – цвет крови и форма слез, ах, какое сочетание. Фибула чуть подрагивает на девичьей розовой ладони, и гранат кажется живым, только очень маленьким – вот-вот соком истечет.

– Говорят, гранат – символ твоего мира. Того, куда ты… где ты… ну, который ты… Мама рассказывала мне: Гея прорастила там гранаты на крови своего сына – Офиотавра. И мир принял эти деревья – они заплодоносили там, во тьме и пламени.

Знаю, видел. И неспешно беру брошь с твоей ладони, моя Ананка – каменный гранат, символ крови Офиотавра, ягненка на алтаре чужой игры, жертвы. Беру медленно, стараясь продлить прикосновение. Глядя на твое вспыхнувшее лицо.

– Спасибо… дочь сестры.

Я предпочел бы еще один поцелуй, но это уже – много. Много – даже видеть тебя сейчас, перед тем как мне идти на арену. Перед тем, как…

Гранат на ладони хранит тепло ее руки.

– Я еще хотела сказать тебе, что я не верила. Когда Аполлон говорил: нужно бежать… рассказывал, как ты жену бичевал, я всё равно… знала, что все не так. И я просила его – не ходить, не поднимать бунт. Он не слушал, а я не знала, как остановить его… мы даже поссорились, и когда я вернулась к матери – я думала принести обет, стать девственной богиней…

Слова – несвязные, как мои мысли. Падают, падают… Значит, ты не принадлежишь Аполлону – где же твоя любовь к нему? Ты шепчешь: «Я боялась, я так боялась» – и я вижу, что боялась не только за Аполлона… правда? За меня?!

– И я знаю, что они опять все ошибаются, Владыка… дядя. Когда думают, что ты отдашь подземный мир Эребу. Они все ошибаются, ты не такой. Только мне кажется, что ты… сделаешь что-то страшное. Скажи, это так?

Что же ты делаешь, стрела моя, куда же ты целишь, я – так много лгавший в своей жизни – совсем не могу тебе лгать, когда ты так близко, с горящим румянцем на щеках, с красными от бессонных ночей глазами – неужто ты тревожилась за меня и не спала?

Хочется в это верить.

– У тебя доброе сердце, Кора. Но иногда даже то, что кажется страшным – малая цена. Малая кровь. Тебе ли не знать этого – ты собиралась бежать с Аполлоном, несмотря на гнев Зевса, а возможно и мой. Разве не малой ценой за любовь тебе казались любые лишения?

– Так ведь то за любовь…

Спрятала глаза – воин в медном шлеме волос. Вскинула снова – глядя пронизывающим взглядом.

– Ты странно говоришь… дядя. В прошлый раз ты говорил: у Владык не бывает любви.

– Да. Я больше не Владыка. Спроси кого хочешь – я свергнут с Олимпа, и даже подземный мир я обещал Посейдону.

– И значит, ты теперь можешь…

– Могу, – сказал я спокойно. Вдруг стало легко, и покатилось в неведомую пропасть – предназначение, решения, сложные пути. Жаль только немного – я не Крон, не могу длить мгновения вечностями.

Например, это: она смотрит мне в глаза, наклонилась – как стрела, готовая лечь на тетиву…

– Что же ты будешь делать теперь, дядя… Аид? Когда у тебя нет царства, и ты можешь любить?

– Исчезну, – сказал я почти что весело. – Скроюсь от дрязг Олимпа, войн, пиров… всем нам иногда хочется уйти от своей судьбы, да, Кора? Прими от меня это – если вдруг такого захочется и тебе.

Она вскинулась непонимающе, когда я положил ее ладони на шлем. Хотела было протестовать…

И в этот миг я прижался губами к ее лбу – услышал аромат цветов в волосах. Отвернулся, легко шагнул, чувствуя, как греет плечо фибула в виде граната.

Не в коридор. Не в соседний покой.

На Офрис.

* * *

Гранитные пещерные залы – в десять ростов, задерешь голову – потеряешься. Грубые колонны. На барельефах – Крон, оскопляющий отца.

Дворец не был достроен, когда я сверг Крона и воцарился на Олимпе – и я приказал отделать его хоть как-нибудь. Как знал, что пригодится.

Главный зал – разбавленный факелами полусумрак, сыроватый и настороженный. Эхом отдаются шаги.

Мои шаги – легкие, спокойные. Будто и груза за плечами нет. Так, наверное, настоящие цари ходят. Те, что легко и без колебаний кидают тысячи жизней на алтарь. Те, что отмахиваются – да ведь это же только жизни из подземного мира, чего там!

Те, что готовы продать и предать всех и вся, кроме себя самого, и потому так легко разбрасываются клятвами Стиксом. И все знают: такая клятва нерушима. Ибо себя самого цари предать не в состоянии.

Его шаги – медленные, тяжкие, неторопливые. Шаги того, кто знает: он неуязвим. Облечен в нерушимую клятву, как в доспехи.

Никто, – звучат шаги. Никогда, – отдаются по гранитному полу. Никто, никогда, никогда…

Посейдон нынче – в черном. Посейдона нынче не узнать.

Тьма волос – укрощена, мертво течет на плечи. Тьма усов и бороды обрамляет бледное лицо. В глазах – тоже тьма: густая, многолапая…

Во тьме – торжество.

«Как я тебя, братец…»

Да, брат. Я надеялся на это. Что ты еще – хоть немного ты. Будь Эреб целиком собой – он бы, наверное, понял.

Ты, как и остальные здесь – не понял бы ни за что.

И потому ты идешь с таким торжеством – плечи расправлены, шаги величественны. Взглядываешь на Стикс – свидетельницу твоей неуязвимости. Того, что никто и никогда не нанесет тебе удар.

И свидетельницу того, что я отдаю подземный мир в твои руки.

Тишина. Взволнованное, растворенное дыхание. Жертвенник посреди зала – сложенный из грубых камней, с черной, холодной водой на нем.

Тот, на котором мы сейчас скрепим нашу страшную, нашу нерушимую клятву.

Вот мы сближаемся – и ты идешь без опасения. Встречаешься со мной глазами над жертвенником.

– Радуйся, брат.

Наверное, ты сейчас выглядишь куда царственнее меня: я одет как странник. Хламис дорожный, простой хитон… фибула только – гранатовая.

Кровью запеклась на плече.

Вязкие, ледяные воды застыли в чашах. Ждут наших слов – скрепить нерушимыми узами. Воды, которых так боятся бессмертные, которых так боишься даже ты, о Первейший, что ты поверил, что я готов отдать мир, только чтобы не окунуться в эти воды.

Ты, как и все, поверил, что я поступил мудро.

Прости. На самом деле я поступил безумно. Характер скверный, наверное.

– Я готов принести клятву, брат, – кривятся в улыбке губы бывшего Посейдона. – Где же жертва, которой мы скрепим ее?

Сейчас будет. Я обещаю тебе, мой средний: сейчас будет.

Прости меня, брат.

Я собираюсь купить мир для всех. Для неба, земли, подземелья.

Малой кровью.

Ты ждешь от меня ответа – и вот он: блещет холодным огнем в правой руке. Мелькает – легкий, давний подарок Левке, отданный сыну и призванный ненадолго в час надобности…

Вонзается в грудь.

И ты падаешь на колени, бывший брат. Смотришь с недоумением, а потом с ужасом на меня снизу вверх. На Климена Криводушного. Климена Вероломного. Климена Клятвопреступника.

Сломавшую самую страшную из Клятв, будто хрупкую веточку.

– Что… ты… делаешь? – шепчешь ты голосом Посейдона, не Эреба. Глядя в мои глаза, которые ничего тебе не подсказывают.

– Жертву приношу, – деловито отвечаю я, и в левой руке возникает второй мой ответ – клинок. Не жертвенный нож – черное, чуть изогнутое, кровожадно напевающее лезвие. Лезвие смерти, после которого не заживают шрамы.

Взятое у владельца ненадолго, с возвратом.

Эй, где крик «Благоговейте»? Нет? Жаль. Такое жертвоприношение намечается.

Брызжет благоуханная кровь – брат брата… слышен тяжкий удар, звук падающего тела. Ихор заливает плиты, и на алтарь падает голова Посейдона – рот яростно приоткрыт, глаза распахнуты, будто в колесничной гонке кому проиграл.

А из тела вместе с ихором вытекает черное, многолапое… тьма, яд подземного мира. Стелется по плитам, будто покрывало Нюкты, норовит с собой уволочь, только где ему.