– От своего брата я потребую той же клятвы. Клятвы, что он не пойдет войной на небо, землю и море.

Ага, ага, кивает Мом. Посейдон уже точно никуда не пойдет. Посейдону через пару месяцев уже вообще ничего не надо будет – сколько там того Посейдона теперь осталось?

А потом, когда его не станет совсем – мы и посмотрим.

– И это я тоже передам… о Мудрейший. Хочешь ли ты передать еще что-то?

– Такие договоры не заключаются через посланцев. Если Посейдон согласен с моим предложением – пусть явится во дворец отца к горе Офрис. И мы скрепим наш договор клятвами и пиром, как того требуют традиции.

«Ну, так я и знал», – цветет на физиономии у посланца Эреба. Вот ведь коварный Климен – собирается выманить Первомрак к Офрису, когда тот совсем не собирается с ним лицом к лицу встречаться. Ага, сейчас. А такое видел?!

– О хитрейший! Но кто может поручиться, что это не ловушка?!

– Поручусь я. Я клянусь, что не подниму руку ни на своего брата, ни на подземных Владык, когда они прибудут во дворец к Офрису. И никто из зримых или незримых не посмеет сделать того же.

Мом Правдивый Ложью вскидывает бровки – сейчас недоверие выкажет. Но тут падает последнее, неотвратимое:

– Стикс, услышь мою клятву, – и все возражения застревают у божка в горле.

Льется, медленно падает ледяная вода из черной чаши в руках древней титаниды. Сама титанида смотрит пристальным, судейским взглядом: клятва принята. Нерушимая, вечная клятва, вернее которой нет – и значит, Посейдону или Эребу ничего не грозит во дворце на горе Офрис.

И значит – Мом Правдивый Ложью, пораженный и с расквашенным носом донесет мое предложение до Эреба – самое лучшее, самое соблазнительное предложение, я ведь так хочу мира, что готов за него отдать целое царство…

И значит, мы с моим бывшим братом заключим договор. И я куплю мир.

Ценой меньшего зла.

* * *

Не хочу никого видеть. Смешно – видеть-то как раз нужно. Распоряжения отдавать, планы строить. Приказывать – что да как. Но у меня это началось с того дня, как от Эреба пришел ответ: он согласен на договор (еще бы он был не согласен, когда я Стиксом поклялся). Тогда вдруг оборвался стук сердца, наступила глухая пустота, а потом я понял, что никого не хочу видеть.

Хочу только – сидеть с закрытыми глазами, различать оттенки темноты – может, хоть Ананку свою услышу…

Нет, молчит, недоуменно как-то. Раньше я думал – если я ее любимчик, то она со мной как-то чаще и разговаривать будет.

Видно она, наподобие одного мечника, считает, что слова – это шелуха, только вот как разговаривать с Ананкой взглядами?!

Это что-то уж совсем сказочное – из песен аэдов, перешептываний, которых теперь стало куда больше. Из сплетен.

Спасибо еще – Эреб отозвался быстро, Зевс и так устал отвечать – почему договор буду заключать я, а не он. Потому ему есть чем платить, – отвечал Зевс. Потому что старше. Потому что мудрый.

В последнем все были полностью уверены – что на Олимпе, что на поверхности. Сам Зевс качал головой – как ты их… И с клятвой. И с малой ценой – с подземным миром (да пусть там как хочет, так и правит в подземном мире, лишь бы к нам не лез). Мудро, брат, мудро…

Мудро, дядюшка, мудро, – напевал Аполлон, шептал Гермес, бормотал Гефест. Гера – и та ляпнула это словечко.

Ифит, правда, прятал глаза. Жалостливый.

Да еще Гестия плакала, но с ней я почти не виделся – потому что и не хотел никого видеть.

Гипноса, например, особенно не хотел – а белокрылый все же шастнул, сообщил мне, что я сволочь.

– Откупился нами, значит, - прошипел сквозь зубы, удивительно похожий в этот момент на близнеца. – Да если б я знал…

Стиснул чашу так, что она треснула, махнул рукой – и больше на Олимп носа не казал. Видно, полетел подземных предупреждать о моем неизмеримом вероломстве. Могу себе представить, что начнется в подземном мире – кто на сторону Посейдона переметнется, кто начнет искать способ отомстить Крониду и внешнему миру…

Ехидна, например, каких-то новых чудовищ сходу нарожала, а Геката потихоньку новые яды принялась изобретать – это мне уже племянник-Гермес нашептал, который мотался в подземный мир по моим поручениям.

Я сам не ходил: смаковал последствия своего решения. Слушал – слухи распоясались, Осса-Молва тоже предвкушала скорое владычество Эреба и пустилась во все тяжкие. Чувствовал – сладкое олимпийское вино, которое становится кислым во рту, и запах благовоний и фруктов, и пронизывающее весь дворец возбуждение: скоро – малой ценой, меньшей кровью, за нас… Быть обмену! Клятва!!

Быть обмену. Малой ценой. Меньшей кровью. Подлостью. Вероломством.

И над всем – клятва: страшная, нерушимая, и скоро пора к Офрису.

И никого не хочется видеть.

Сегодня – а это уже сегодня – пришлось разве что с Убийцей перевидеться. Разговора не вышло: я не разговаривать шел.

– Ты говорил, что должен мне, – сказал я с порога. – Мне нужно от тебя две вещи.

Две вещи – требование и просьба. Для всех – и для меня.

С Ифитом я еще раньше поговорил, с Герой – не стал: трудно говорить с тем, кто слишком хорошо тебя знает. И все равно ведь увидимся: жена, как и остальные, будет там, на Офрисе…

Уже там, на Офрисе. Туда, наверное, даже слуги сбежали. Посмотреть на великую мудрость – как я навеки отдам подземный мир за небо и море. Аполлон отбыл, я слышал, Зевс – еще раньше: там же нужно все обустроить для торжественной встречи с якобы братом.

Может, Афродита осталась, или Гестия – не знаю. Сижу у себя в покое и готовлюсь шагнуть на Офрис – шлем под локтем, так и подмигивает: исчезнем, да?

Зевс полагает, что мне придется исчезнуть после этого решения. Потому что вызвать на себя гнев всех жильцов всего подземного мира – это не шуточки. Брат даже предлагал помощь (а то там Геката, да и вообще, народ мстительный).

– Я уж как-нибудь сам, – ответил я. И сейчас вот сижу – безмолвно спрашиваю шлем: хочешь – исчезну?!

И не отвечаю, как и куда. Может, в страну невидимок: мне видеть-то никого не хочется. Кроме, разве что…

– Дядя… я не вовремя? Да?

Ты всегда вовремя, Ананка моя. Смешно: знал же, что во дворце, мельком вот любовался… всё не мог выбрать времени, поговорить. Хорошо еще – Ананка мудрая, пришла сама.

Опять накинув капюшон, из-под которого так и просятся на волю медные пряди. Опять – отчаянно краснеющая, так что мне даже и любопытно: а под плащом-то и на этот раз столько же одежды, сколько тогда, в пещере?

Хаос знает, что за мысли перед Офрисом в голову лезут.

– Я… хотела раньше, но все не получалось. Сначала мама, потом Афродита, и… все говорят: ты так занят, у тебя же эти переговоры, Посейдон…

– Для тебя я всегда найду время… дочь брата. Может быть, ты хочешь еще о чем-то попросить меня?

Наверное, я пугал ее. Слишком пристальным взглядом, слишком вбирающим… как там говорят – два Тартара, не глаза? Может, так. Но она всё краснела, не сразу вспомнила – вот, капюшон откинуть надо… глаза прятала, будто, как в прошлый раз, стояла передо мной обнаженной.

– Попросить? Нет, как я… ты и так столько всего… лишь поблагодарить. Я же знаю, что все это ты – что ты просил за Аполлона, хотя Зевс хотел судить его… и за наш брак ты тоже просил… Ты примешь от меня дар?

Во рту пересохло: вспомнилось – падает плащ с белых плеч, раскидываются волосы, скрывая грудь…

– Такой же, как ты предложила мне в тот раз, племянница? Ты играешь с огнем.

Я ведь знаю, что мне предстоит сегодня… я же могу и согласиться.

– Тетушка Гестия играет с огнем всегда, - ответила Кора тихо. – И ей ничего не бывает. Я помню, что ты не взял тогда то, что я предлагала… и приготовила другое. Вот: я сама придумала, как это должно выглядеть, а Гефест сделал…