Аполлон кривит губы. Аполлон полагает, что достоин лучшего места – не кто-нибудь все же, а почти что Владыка Морской! Вполне может стоять рядом с Зевсом, а приходится – торчать неподалеку от златого трона, в компании других детей Зевса… и всяких разных подземных.

А неподалеку от Зевса стоит Ифит – олицетворение моря, гиматий пеной белоснежной вышит. Еще стоят Сила и Зависть – сынки подземной титаниды Стикс.

И сама Стикс – в черном доспехе, будто на войну собралась. Серые глаза сверкают грозно.

Должен бы быть еще Климен – свергнутый царь Олимпа. Да он ведь теперь – Странник, вот и странствует не пойми где. Может – далеко, а может – в зале за спинами, не разглядишь.

– Придет, – шепчет Гермес и от нетерпения взлетает на пару локтей на своих сандалиях. – Гипнос говорил: непременно придет…

Ну, конечно, придет. От торжества над противниками не отказываются. Противники отказались меряться силой! Запросили переговоров, торговаться полезли! Тут не просто пойдешь – опрометью пролетишь, вон, шаги в коридоре – дробненькие, будто смешочки…

Распахиваются двери. Щурятся глазки – мутные заводи в рыжих ресницах. Полыхают, отражая золото зала, реденькие волосы – как у полинявшего лиса.

Ты явился, наконец, Мом Правдивый Ложью. Выступил на свет перед всеми – после того, как так долго свивал длинную, черную нить, ведущую в Подземный мир. Прошагал по коридорам – не кривляясь, важно и мерно: не кто-нибудь идет – сын будущего Владыки Мира! Только вот уже в тронном зале не утерпел – выдал прежнюю натуру. Подмигнул Аполлону – мол, извини, не вышло. На Ифита бросил взгляд искоса: видались? Нет, с тобой не видались, а с матерью твоей пришлось. С удовольствием перещупал глазами всех остальных в зале, а потом и до Таната добрался – расплылся в паточной улыбке:

– Радуйся, брат! Мало работы сегодня? Или без крыльев не успеваешь? Так я могу, если надо, передать – вдруг да обратно приделаете, у вас же мастера тут…

Молчание в ответ. Гестия касается локтя своего жениха: не нужно, слышишь, не нужно… И Убийца вместо лезвия меча шлет вперед только взгляд – с размаху.

Только что этот взгляд Мому Злонравному! Вон, ухмыляется, рассыпается в извинениях:

– Ах, простите-извините, Владыки, с родственником заболтался – давно не виделись, да и кто знает, когда придется… Хайре, о Великий Зевс! Скажи, величать ли мне тебя Громовержцем? Сестрица Осса-Молва утверждает, что Громовержцем нужно величать другого – того, у кого стрела… Хайре, о Ифит-Кифаред, хайре!

Мом измывается. Ломает гнусную комедию, кажется даже – вынуждает ударить, да что там ударить – в Тартар себя забросить!

Эй, три царя – прежний, нынешний и будущий – не хотите ли посланца оскорбить и потом с его господином побеседовать? А еще лучше – с войсками этого господина?

Не хотим.

– С кем же мне здесь разговаривать, о великие? С кем переговоры вести? Тут… понимаете ли, глаза разбегаются. Может, уж на трон кто-нибудь сядет, чтобы полегче-то было? Или жребий бросите?

– Со мной.

Выскочил все же из роли вечного шута – дернулись губы, ноздри раздулись… Зашмыгали мутно-болотные глазки: как поддеть? Над чем подшутить? Хитон вот небогатый, серый, да и гиматий темный, как на траур, да и венца не видать (вместо венца – седина влезла в волосы, я ее и не просил – а влезла).

– Можешь повыламываться еще, сын Эреба. Найди себе мишени для насмешек. Я подожду.

– Да где нам уж, – зазубоскалил, заюлил льстиво, – где нам уж, маленьким. Ох, не гневайся, Климен Мудрый, Климен Странник. Я только… ходят вот слухи, что тебя свергли, а переговоры с тобой… или ты – не как царь, как глашатай? Тогда, конечно…

А сам – шмыг-шмыг мышами-глазками: не удалось ли рознь посеять? Зевс призадумался, Ифит… а, что Ифит. Морской, наверное, песню новую сочиняет. Только вот у Климена Милосердного физиономия какая-то уж слишком безжалостная, а ухмылка – того хуже.

– Тебе, верно, забыли сказать, что я нынче тоже Владыка. Владыка подземного мира, имеющий на него законное право. Проверим мое право, Мом, сын Эреба?

Ответить Мом Эребид не успел. Безмолвный приказ царя – я хорошо научился приказывать за годы на троне! – острым ударом подсек коленки послу Эреба – и тот с размаху ткнулся носом в пол. Второй приказ придавил спину, прижал, притиснул к полу.

Нерадивого раба – перед царем.

– Может, мне поискать еще доказательств, сын Нюкты? Ты, кажется, любишь забавлять народ – не хочешь ли сплясать? Или предпочтешь извиваться на этих плитах, показывая срам? Мы посмотрим и посмеемся.

В болотной глубине глаз подняла головы, распустила капюшоны многоглавая злоба. Зашипела неистово: «Не прощщщщу, посчитаюссссь» – пока божок отлипал разбитым носом от белых плит пола, пока ихор утирал.

Выплеснуться вовне, отравить воздух злобе мешал страх.

– Ты мастер доказывать… Владыка. Своему брату ты тоже хочешь что-то доказать?

– Не доказать. Предложить, – развел руками, делая шаг вперед и перекидываясь – из Климена Криводушного в Климена Милостивого. – К чему он хочет идти на нас войной? На нашей стороне немало славных бойцов. Потери понесут все. Разве не проще поступить разумно и договориться?

Смешок запрыгал у Мома в глотке – вырваться побоялся.

– Ты отнял у Посейдона вотчину, которую сам ему отдал. Изгнал его и вынудил искать помощи на стороне. Что теперь ты хочешь предложить ему?

Мом Злонравный все же не может без лжи.«Твоего брата больше нет», – сказал Танат, прозвучало в смешке Гекаты. «Твой брат еще здесь, – лживо глядит из глаз Мома. – Он тут, ты воюешь с ним».

Только вот я бывший ученик Аты и различаю ложь издалека.

– Мир за мир, – получилось двусмысленно. – Пусть поклянется не посягать на небеса и землю. Не начинать войны. Взамен я откажусь от владычества и отдам ему подземный мир в вечное владение. Я поклянусь никогда не выступать против… брата и против подземных владык. Я поклянусь в этом Стиксом.

Глаза у Мома Правдивого Ложью сперва полезли из орбит, потом блеснули алчно. Будто лис курицу увидел: такое предложение! Вотчина отца – с Вратами Тартара, со всеми подземными богатствами, со всеми ратями чудовищ! – возвращается обратно. Да что там – в руки плывет! Да что там – еще и основной противник, единственный противник с дороги сам убирается. Что, у этих Кронидов настолько все плохо?!

Хуже некуда, – отвечаю я глазами. Хуже некуда. Мы не готовы к войне. Даже не так: мы ее не хотим, мы же не с кем еще не воевали по-настоящему, я всегда успевал предотвращать… Я готов на все, чтобы ее избежать – даже на то, чтобы оплатить это такой ценой. Меньшее зло – отдать подземный мир в руки его создателя, накинуть вечное ярмо рабство на всех жильцов, от чудовищ до Гекаты… и этим спасти Олимп и море.

Два царства – за третье.

Мир на земле и в воде – за подземный мир.

Легкий шепот ночной птицей скользит между присутствующими. Одобрительный – у олимпийцев и морских: да и правильно, войны не будет, в подземном мире сядет Посейдон, почему нет? Подземные глядят пораженно, сурово, обвиняюще. Гипнос губами шевелит – слова связать не может. Стикс кромсает леденистым взглядом, ее сынки костяшками скрипят…

Подлость – тяжкий груз. Вон, аж Мома пришибло: не ожидал, что я так откровенно… Да, Правдивый Ложью, я откровенен, я очень откровенен. Разве не подлость – драгоценное качество Владык? Получи: я олимпиец и ценю подземный мир куда дешевле, чем небо и море. И потому готов заплатить им – и еще своим невмешательством в то, что будет творить в нем Эреб.

Я готов укрыть Эреба за лучшей из клятв. Оградить его от себя черной, ледяной стеной Стикса – как тебе такое?!

Очень даже. Мом кивает – понимаю, как же. Олимпийцы… вы все такие… олимпийцы. К такому-то подлецу даже уважительно обращаться хочется.

– Я передам твое предложение… о Мудрый. Что еще?