Вокруг почтительно толпились поздравляющие из свиты.

— И о чем мы говорим? Она только отрезала у него волосы. Он в ответ ударил ее мечом.

— … не мечом, — пробормотал Владыка ответ больше на свои мысли, чем на слова жены. — Поединок шел не на мечах. Она знала: таким, как мы, не наносят раны мечами.

Персефона проследила взгляд мужа: на плитах двора валялся сухой, забытый меч. Чуть дальше росной россыпью блестели капельки благоуханного ихора.

— Чем же наносят раны таким, как вы, царь мой?

Словами он ей так и не ответил, не желая тревожить тем, что победа дочери была в десятки раз более жестокой и вероломной, чем могло показаться. Опираясь на двузубец, пересек двор: нужно было поздравить новую богиню смерти. Желанную, прекрасную, навсегда прикованную своим решением к подземному миру.

С дочерью можно было ничего не скрывать, потому что и в ее торжествующем взгляде он читал свои мысли.

«Стрелами. Не мечом — мечи не страшны нам — нам страшны невидимые стрелы, поражающие из пустоты. Стойкие в бою, властные и безжалостные, мы влюбляемся один раз — намертво и навеки, и об этом ли не знать моей дочери, когда она видит, как я смотрю на ее мать?»

Бить надо тем, чем умеешь, и девочка хорошо усвоила этот урок. Теперь я знаю, какое лицо было у меня, когда я впервые увидел танец Коры в Нисейской долине.

* * *

Я — чудовище. Я — посланец при Владыке. Я не… нет, я не мог, это не для чудовищ.

Пальцы не дрожали. Только клинок был неверен: отсекая пряди заждавшихся смертных, резал вкривь и вкось.

Все из-за колокольчика — он никак не хотел отставать, рассыпался серебряной дробью в висках.

Кажется, он вызванивал, что сейчас много битв. И моров. И две смерти — ненавидимая и любимая — должны будут встретиться не раз.

Я — Танат Жестокосердный, чудовище подземного мира. Ненавидимый всеми вестник смерти. Я — безжалостный похититель душ.

Я…

Я опять ее увижу.

Болела голова.

Это немного смешило. Копье пробило легкий кожаный панцирь, с разлету вошло в живот − он чувствовал холодный, шершавый наконечник; кровь пропитала хитон и хлюпала под ногами.

А болела именно голова: падая, ударился скулой о борт чьей-то колесницы, и легкий шлем не спас, сорвался и откатился прочь…

Теперь Атанас сидел, опершись спиной о ту самую злосчастную колесницу, глубоко завязшую в грязи, — втягивал воздух короткими, редкими вдохами и смотрел на поле боя. Может быть, от удара его глаза приобрели вдруг необычайную зоркость, и он различал каждого коршуна, опустившегося на тела, видел ссорящихся ворон, отмечал слабое шевеление тех, кто еще не отправился в мрачное царство Аида… И обострился слух, позволяя впитывать скорбную музыку стонов, хрипов, лязга металла и карканья воронья.

Зато подводила память. Сколько ни силился — не мог припомнить город, за который был бой, и имя царя не мог припомнить, и причина боя не желала выступать из туманного марева воспоминаний. «Почему это здесь столько трупов? — думалось тупо. — За что бились?».

А солдаты смеялись и говорили, что затмят славу Трои. Они затмили ее — померев из-за столь же ничтожной причины, как и защитники Крепкостенной… Что ж там не поделили наш басилевс с этим… как его? Бабу, как в Трое? Налоги? Славу?

Боль накатывала после каждой попытки вспомнить, будто Мнемозина изо всех сил лупила по дурной черепушке, пытаясь выстучать: не о том думаешь! Ты о важном…о важном!

Важным была Дианта. Боги не послали Атанасу наследника: мальчики умирали, едва родившись, но вот появилась девочка — отцовское сокровище. И теперь он, продираясь сквозь головную боль, вспоминал ее смех, и блеск глаз, и выдумки, из-за которых в дом к Атанасу часто с гневными жалобами являлись соседи. Вспоминал, как в первый раз явились не жаловаться, а просить руки дочери, и он с удивлением понял, что вечно хохочущая босая девчонка вытянулась в красавицу, о которой разошлась слава по всей Фессалии.

«Как быстро они растут, − думал Атанас, провожая глазами колесницу Гелиоса в небесах. — Кажется, совсем недавно я ее подкидывал к солнцу на руках, а вот… Ну, Панталеон о ней позаботится. Хороший выбор… и она рада… жаль, не успею на свадьбу».

Он-то думал — туда и назад. Дойдут до этого города (как его бишь?!), быстро затмят славу Трои — и обратно, в Фессалию, к деревеньке неподалеку от Фарсала…

В насмешку ли его назвали Атанасом — бессмертным?

Голова наливалась чугунной тяжестью и огнем, но он не закрывал глаз, не переставал вслушиваться. Щелканье ножниц плыло над полем отгремевшей битвы: это мойра Атропос одну за другой перерезала нити судеб, и он ощущал, что там, среди прочих, подрагивает и его нить — непрочная, натянувшаяся, готовая в любую секунду трепетно лечь под лезвие…

Свист меча и колокольчиковый смех словно рождались из звуков перерезанных нитей. Они ходили по полю — свист и смех — не распугивая падальщиков. Они останавливались над теми, кто не умер, а только еще умирал.

И он замолкал навсегда.

Умирал с искаженным лицом, выпучив глаза, с застывшими проклятиями на губах, заслоняясь от чего-то — если к нему подходил свист меча.

Умирал, улыбаясь, словно услышав добрую сказку, словно его коснулась невесомая рука блаженного забвения — если рядом слышался милый смех.

Две смерти — безжалостная и милосердная — словно соревновались в своей жатве: одна шла напрямик, забирая на своем пути всех, вторая…

«Зевс Вседержитель, − отстраненно подумал Атанас. — Она словно танцует»

Еще подумалось, что видеть это и слышать — не для смертных… Ты же мертвый, − поправило копье, пошевелившись в ране от очередного вздоха. Прости, − согласился Атанас. Болит голова, вот и забыл. Нить уже легла на ножницы, задрожала в предчувствии последнего небрежного движения — и я могу видеть то, что не для смертных… слышать…

− Ты все время промахиваешься.

Девичий голос — певучий, безмятежный, вылепился из солнечных лучей, пронзающих кровавое побоище. Атанас моргнул и увидел хозяйку голоса — в светлом пеплосе, с убранными цветками граната рыжими волосами, она замерла над очередным раненым, с укоризненной улыбкой глядя в пустоту. Пустота не ответила, тогда девушка наклонилась и осторожно отрезала у умирающего золотыми ножницами прядь волос. Напела что-то веселое, детское, положив руку воину на лоб, — и загорелый этолиец почил со спокойной улыбкой.

Свист клинка — взлетели в воздух и растворились несколько криво срезанных прядей. Девушка покачала головой.

− Удары твои неверны, а все потому, что смотришь в мою сторону. Может статься, тебе следует сменить оружие?

Над полем неслись стоны. Ответа не было.

− Или манеру поведения? Я слыхала, что до этого времени ты мазал только после того как Геракл намял тебе бока за жену этого царька… как ее звали? Алкеста?

Свист прозвучал вхолостую, доказывая, что обладатель меча помнит эту историю. Девушка стояла, распрямившись и глядя туда, где далеко в небе Гелиос-солнце катил свою колесницу.

− А теперь твой меч неточен, потому что смотришь на меня. Все время, и от этого мои ножницы тоже режут вкривь и вкось. И потому я задам тебе сегодня три вопроса. Вот первый из них: разве мог полюбить тот, у кого, как говорят, железное сердце? Мог ли полюбить Танат Неумолимый, рожденный этому миру в наказание Нюктой-ночью, тот, чей меч никогда не знал пощады, кто не ведает колебаний и кого страшатся даже олимпийские боги?

− Нет, − глухо донеслось из пустоты, и Атанас наконец увидел того, к кому обращалась девушка: высокого воина в темных одеждах и с тускло блестящим клинком. Таким же блеском отливали крылья за спиной у воина, и Атанас порадовался, что не видит его лица.