След вывел нас за границу участка, в ничейную полосу между моей землёй и трактом, и там, в ельнике, мы увидели дым. Жидкий, бедный дымок, какой даёт костерок из сырых веток.

На вытоптанной полянке у костерка сидел мужик. Крупный, сутулый, в добротной когда-то, а теперь заношенной до дыр охотничьей куртке. У огня сушились портянки, на рогульке висел котелок, в котором булькала жидкая похлёбка, а у лапника, заменявшего постель, лежали ещё два капкана, и рядом с ними, на распялке из прутьев, сушилась, судя по всему, беличья шкурка. Сапог на вытянутой ноге глядел на меня косой заплатой через подошву.

Не ожидал, что мы его так быстро найдём. Но для Беатрис выследить его не составило труда.

Он услышал меня поздно, когда я уже почти вплотную подошёл к костру. Браконьер резко вскочил, и его рука потянулась к ножу на поясе.

— Это ты так незнакомых людей встречаешь в лесу? — усмехнувшись, поинтересовался я. — Только я бы тебе не советовал делать лишних телодвижений в мою сторону.

Из подлеска, шагах в десяти, на него глядела Беатрис, и наконечник её стрелы был направлен в сторону браконьера. Мужик косо посмотрел на неё, на меня, оценил расклад сил и медленно убрал ладонь с ножа.

— Твои капканы на моей земле? — я кивнул на охотничьи ловушки у лапника. — Двойная метка крестом, заплата на подошве. Тебя было не так уж и трудно найти.

— Мои, — глухо ответил он. Голос был сиплый, простуженный. — Прошу прощения, просто вы подобрались ко мне так незаметно, что я вас принял за разбойников.

— Почему ты охотишься на землях, которые принадлежат мне? — нахмурившись, я посмотрел в глаза браконьеру. — Сегодня мой работник ногой в один из твоих капканов угодил. В двухстах шагах от того места, где дети ягоды собирают. Ты хоть смотрел, куда ставишь? Просеку видел? Стук топоров слышал? Сотня человек рядом живёт, а ты капканы по кустам раскидал, как в глухой тайге.

Мужик молчал, глядя в костёр. Потом поднял глаза, и не было в них ни злобы, ни испуга. Только тяжёлая усталость, какую я видел недавно у глашатая на бочке.

— Слышал стук, — признал он. — Потому подальше и относил, думал, туда ваши не полезут. Просчитался, выходит. — Он помолчал. — Про человека твоего жалею. Не хотел.

— Ты кто такой и откуда?

— Гжегош я. Зверолов, — он повёл рукой на капканы, на куртку, на всё своё нищее хозяйство разом. — Из-под Лемарка.

Лемарк. Провинция, оставленная войсками, первая строчка того самого указа. Я поглядел на его костерок из сырых веток, на похлёбку, которую он сварил из кореньев, на заношенную куртку добротного когда-то сукна, и картина сложилась сама. Не браконьер-промысловик, жирующий на чужом. Беженец. Из тех первых, что идут впереди обозов, потому что идут налегке и им нечего везти.

— Семья где? — спросил я уже другим голосом.

— На тракте, у Острога. Баба, тёща, трое мальцов, — Гжегош сглотнул. — Меня вперёд выслали, место искать и добычу. В Остроге за шкурку куницы дают, как за курицу, а мальцы третью неделю попрошайничают на рынке. Я как этот лес увидел, думал, что смогу заработать, так и… — он не договорил и махнул рукой. — Твоя земля, стало быть. Сдашь меня городской страже в Остроге-на-Выселках?

Беатрис за его спиной опустила лук, но стрелу с тетивы не сняла. Простить было нельзя. Спустить такое, и завтра каждый пришлый с тракта начнёт хозяйничать в моём лесу, а закон на фронтире держится ровно до тех пор, пока за него спрашивают. Но и ломать жизнь этому человеку об колено было незачем. Его уже лишили дома, там, под Лемарком, задолго до меня.

— Судить не буду, и городской страже не сдам, — ответил я. — Но и просто так ты не уйдёшь. За увечье моего работника тебе придётся заплатить. Денег у тебя нет, стало быть, отработаешь. Месяц на моём участке, на любой работе, какую дам, за кров и стол. Капканы сдашь все до единого, сам покажешь, где что стоит, и не приведи Боги, найдём хоть один незаявленный. Охотиться в моих угодьях будешь только под её началом, — я кивнул на Беатрис. — В этом лесу она старшая.

Гжегош поднял голову и поглядел на меня так, будто я заговорил на чужом языке.

— А семья? — хрипло спросил он.

— А семью забирай с тракта и веди сюда, — ответил я. — Отработаешь честно, тогда и поговорим, как жить дальше. Зверолов в хозяйстве лишним не бывает.

— Я не хочу вам отдавать свои капканы, — внезапно заявил браконьер. — Свою вину не отрицаю, но это моё имущество, за которое мой отец и дед в своё время щедро заплатили мастеру.

— Ты, видимо, меня плохо понял, — пристально посмотрев в глаза Гжегошу, ответил я. — Я тебе их верну после того, как отработаешь за свою провинность.

— По рукам, хозяин, — сказал он наконец и поднялся, кряхтя. — Отработаю. И это… — он замялся. — Рабочему твоему, который в мой капкан попал… Скажи, зверолов Гжегош прощения просит. Сам приду скажу, как дозволишь.

Обратно мы шли втроём, и два медвежьих капкана Гжегош нёс на собственном горбу, как кающийся грешник несёт свои грехи. Беатрис шагала рядом со мной и молчала до самой опушки.

— Правильно рассудил, — сказала она вдруг, у самых ворот. — Мой народ так же судил. Виру отработай, порядок прими, и живи. — Она помолчала и добавила тише. — Только запомни, Войцех. Он первый. С запада таких идёт много. И каждый будет пытаться установить здесь свои правила.

Я поглядел на тракт, терявшийся в вечерней дымке, и ничего не ответил. Беатрис была права. Война выплёскивала на фронтир людей, как половодье выплёскивает рыбу на луга, и среди этих людей будут звероловы с голодными мальцами. Моя земля богатела с каждым днём, и с каждым днём на её границах прибавлялось чужих глаз.

Значит, границы пора было укреплять. Обойти межу и поставить свои метки, чтобы всякий пришлый видел, что земля хозяйская. Выделить из переселенцев пару глазастых мужиков и пустить их дозором по опушкам, благо после сегодняшнего желающих на такую службу будет в достатке.

Хотя… Нет. Этого недостаточно. Учитывая, сколько проблем в последнее время наваливается и на меня и на мой участок, имеет смысл организовать даже более серьёзную защиту. Чтобы уже никто не мог через неё пройти.

Такую, на которую никто не ожидается наткнуться. Возникает вопрос, может ли фермер такое сделать?

И ведь, если задуматься… Да, точно! Есть у меня одна затея. Одного дозора да разметок мало. У меня имеется пара козырей, которые выступят в качестве идеальной защиты. Нужно лишь выбрать время и подготовиться.

И, уверен, от меня уж точно никто такого не ожидает!

Первым делом я, конечно, подумал про Корнепия.

Он лучше охраняет участок и дом, чем сторожевая собака. Благодаря ему мне удалось поймать Гнусавого. Прихвостень бывшего хозяина Преславицы разбрасывал семена синекорневого бурьяна на моём участке, совсем не подозревая, что под землёй его ждал живкорой. Тогда нам диверсию удалось предотвратить.

Но мне не хотелось рисковать его жизнью. Мне уже хватило случая, когда Корнепий пострадал от бомбы «Грохоталки». Очень громкий звук в совокупности с едким порошком чемерицы полностью лишил боеспособности живкороя.

Этот метод борьбы Гнусавый позаимствовал у местных охотников-живодёров. Стоит учитывать, что прихвостень Гулоса был всего лишь дилетантом, который ничего не понимает в охоте на этого зверя. Но даже этого хватило, чтобы чуть не отправить моего питомца на тот свет. Беатрис вовремя вмешалась в ситуацию, всадив стрелу в колено бандита.

Поэтому идея заставлять Корнепия патрулировать мои земли была сомнительной. Что будет, если он наткнётся на охотника, который как раз специализируется на живкороях? Я ведь могу и не успеть прийти на помощь.

Да и жил Корнепий недалеко от дома, его ходы кольцом охватывали двор и большую часть огорода. Зверь не полезет караулить угодья в три версты от родной норы, это против самой его природы. Да и не разорваться ему. Пока он стережёт восточную опушку, с западной можно выносить хоть весь двор.