В приступе вины перед тем, кто висел на самой высокой скале. Напевая песню так, будто недавно явился домой с пира.

Обнаженный, проткнутый адамантовым клином, прикованный нерушимыми цепями, открытый для издевательств холодным ветрам, и лучам безжалостного Гелиоса, и насмешкам мелких божков.

Одежда на Провидящем успела истлеть. Солнце сожгло кожу дочерна, так что она бугрилась ожогами, и ветра безжалостными резцами прошлись по щекам. И лен волос выгорел до седины – но глаза под обожженными веками были ясными, насмешливыми и светлыми – как раньше. Полными мудрого знания.

С запекшихся губ не срывались стоны – неслась песня о тихом острове: полумечта, полупредвидение.

– Радуйся, учитель, – тихо сказал Ифит.

И вздрогнул, поразившись тому, как изменилось лицо Провидящего: словно все муки сначала отступили, притаились за скалами, а теперь выпрыгнули, разом обрушились на тело титана.

– Ифит… - сорвалось с почерневших губ. – Зачем ты… я просил Гефеста, чтобы он тебя не допускал… а ты… зачем пришел?

– Ты видишь, – сказал Ифит всё так же тихо, настраивая струны кифары. Оковы Провидящего не отомкнуть хрупкому музыканту. Не вынуть клина из груди у страдальца – если ты не могущественный герой.

Я – не могущественный герой, – подумал Ифит без сожаления. Но волны тянули ко мне руки, когда слышали звуки моей кифары. Выкидывали на берег дары – в награду за песни: серебристую рыбу, и ракушки, и осколки кораллов… Притаскивали даже – нереид, чем очень их веселили.

Может ли музыка сдвинуть камень?

Может ли хрупкий кифаред пойти против призрака величия на золотом троне?

Легко. Только настроиться и выбрать мелодию, но мелодия уже настойчиво бьется в сердце – влилась в ладонь, которая только что сжимала хрупкие пальцы той, златоволосой.

У мелодии имя – «Зигия».

Гинаика вздохнула под пальцами, выплеснула из себя первую, ласковую волну, потом вторую – прибойную – и рассказала камню и металлу, как хорошо в море – вон в том, совсем недалеком море, полном соли и белых пенных барашков – и камень и металл поверили.

Как просто… я – море… ты – скалы…

Оковы истончались, камень тихо проливался водой – слишком заманчивой была песня, адамантий тянулся за звуками – и выходил из тела Прометея. Стремился туда, к прекрасным, переливающимся волнам, чтобы принять их ласки.

Цепи, извиваясь змеями, скользили по песку к воде.

Я – море, – пели струны кифары. – Ты – скалы. Разве море и скалы могут прожить друг без друга – и не тосковать? Разве можно находить смысл существования лишь в том, чтобы быть бездушным камнем, разве не хочет каждая скала оказаться в нежных морских объятиях, и слушать томные вздохи прилива, и столетиями таять от ласк, разве любовь не выше всего, и разве ты не хочешь любви? Потому что я готов подарить ее, выплеснуть себя до дна, стать вечными волнами у твоего подножия, потому что не может же быть, чтобы твое сердце было тверже всех камней, что не устояли под напором волн за тысячелетия, скала моя… судьба моя…

Стрела моя.

Собственная песня вонзилась под дых оперенной стрелой. Ифит вздрогнул, услышав себя, очнулся, стиснул пальцы на кифаре – умолкни! Не выдавай. Взглянул с тайной надеждой: может, она не слышала?!

Златоволосая Зигия стояла рядом с ним, глядя вдаль – на море. В синих глазах плескалась тоска. Неизбывная, страстная.

О чем-то, чего не было. И чего никогда, наверное, не будет.

«Не будет. Не будет?» – застучало сердце.

Ифит хотел подойти. Взять златоволосую за руку, утешить, сказать: всё будет. У нас всё с тобой будет, потому что я тебя узнал. Узнал свою судьбу и свою песню, и теперь никто больше не посмеет сделать так, чтобы на твоем лице появилась печаль. Я, сын моря, не позволю.

И тут ударил кашель – густой, надрывный. Прометей сползал со скалы, к которой был прикован, держась пробитую адамантием грудь. Страшная рана тихо зарастала плотью. Ифит бросился к учителю, помог ему, поддержал. Подумал с дрожью: Зевс ведь говорил, что наказание должно было быть страшнее. Что Климен Криводушный хотел послать орла, который бы терзал Провидящему печень – день за днем, а за ночь она бы снова отрастала. И если бы не вмешался сам Зевс с просьбой пощадить…

Прометей оперся на плечо ученика тяжело, сделал два шага, не удержался, сел на песок. Спросил горько и безнадежно:

– Зачем?

«Потому что такова моя Ананка», – попросилось с языка.

– Потому что таково мое решение, – сказал Ифит, чеканя слова. – Прости, что шел так долго, учитель. Мне нужно было прийти сразу же после того, как тебя покарали.

И понял, что Прометей спрашивает не у него. Провидящий обращался к Зигии, которая все так и смотрела на море, будто силилась рассмотреть что-то в дали.

Или ждала, пока высохнут слезы.

Ответ долетел еще слышно – море слишком тревожно стучалось в скалы.

– Потому что тебя покарали несправедливо. В этом уверены все, ты знаешь, Провидящий?

– Все? – хрипло повторил Прометей.

– Все, – донеслось с порывом ветра. Зигия повернула лицо к титану, и Ифит понял: она не нимфа, она – неизмеримо больше. – Я говорила с твоей женой. Она будет ждать на острове Грай. Забирай ее и уходи туда, где гнев Эгидодержца будет тебе не страшен.

– Такие места есть?

– Проверь.

– Мои братья… племянники…

– Их не покарают. Не забывай, что его прозвали Справедливым, – и когда Прометей вскинулся, чтобы спросить еще что-то, добавила тихо: – Ты понял верно.

И – умолкла, снова став златоволосой нимфой в охотничьем костюме. Бездумно трогала тетиву лука: натягивала и отпускала. Провидящий молчал. Наконец прошептал:

– Зачем тебе мой ученик?

Губы Зигии тронула слабая улыбка. Ифит отчаянно ловил ее взгляд – но она смотрела только на Прометея.

– Слабой женщине не вытащить адамантовый клин. Не разбить оковы. Это под силу лишь могучему герою – и я его нашла. Никто не узнает, Провидящий. Ты можешь не бояться за ученика.

Ифит вслушался – с насмешкой ли его назвали героем? Так и не разобрал, впрочем, какая разница. Мать всегда говорила – думать нужно о важном. Важное – она говорит так, будто прощается… не прощается же она, в самом деле?

И еще важно это неотступное, тревожащее чувство – будто в молчании между этими двумя больше, чем в словах.

– Что взамен? – упало с губ Прометея. Златоволосая Зигия взглянула устало. Словно подставила синеву глаз под взгляд Провидящего – на, смотри, ищи, что я могу скрывать. Махнула рукой и медленно побрела по серому, слишком мягкому песку.

К морю, – понял Ифит. К морю, чтобы волна омыла ей ноги, как омывает подножия скал. А потом она разведет руки и исчезнет, а я…

Я не смогу спать, и играть, и дышать.

Он все ждал – вдруг обернется, позовет, но она не оборачивалась. Тогда крикнул: «Постой!» – и кинулся следом.

Она не взглянула, когда он оказался рядом. Бросила тихо:

– Что тебе, морской?

– Ты ведь придешь еще? Туда, на берег?

– Нет.

– Тогда скажи мне, как найти тебя. Скажи мне, потому что я все равно буду искать тебя – годы… столетия… сколько бы не потребовалось.

– Смешной мальчик… зачем тебе меня искать?

– Чтобы смотреть на тебя. Петь тебе. Быть возле тебя!

– Ты безумец.

– Безумие истинно – так говорит Лисса. Я не боюсь ее, она любит слушать мои песни. Это безумие вернее многих. Я буду искать тебя, потому что никогда не буду искать никого больше. Никакого… другого.

Тени ползли по песку. Две – стремительные и легкие, убегающая и догоняющая.

И первая замедляла шаг.

– Я искала героя, не возлюбленного, мальчик. А если я скажу, что не хочу твоей любви? Не хочу, чтобы ты искал меня?

– Кто не хочет любви?

– Та, у кого ее не может быть.

– Те, кто твердит себе, что у них чего-то не может быть, обычно желают этого вдвойне. Разве не так?

Она обернулась, взглянула на него с искривленными от боли губами – и он торопливо коснулся этих губ, чтобы у него осталось на память хоть что-то.