– Отчего ты перестал играть, морской?

– Потому что не играю для чужих.

Это было правдой. Играл он для матери, деда, учителя – иногда для друзей.

Это было ложью. Песня рвалась из-под пальцев, норовила вытечь морской водой, забыв, что перед ней – чужая… Песня хотела, чтобы была – не чужая.

Ифит убрал пальцы со струн и уткнулся взглядом в песок.

– Отчего ты не смотришь на меня? – прозвучало тут же. – Я тебя смущаю?

Еще чего. Вскинул брови, пустил стрелу – из синевы своих глаз в синеву ее, из синевы моря – в синеву неба.

– Нет, о Киприда. Не смущаешь. Просто я слышал, что ты коварна. Любишь играть со смертными и богами. А твоя стихия может помутить разум – и потому с ней нужно быть осторожным.

Видеть Афродиту на пирах у Зевса не довелось: Деметра Плодоносная её не любила. Зато наслушался изрядно: Гефест говорил о ней много, и другие кузнецы, и титаны тоже, так что он знал, что у неё золотистые локоны и синие глаза, и от неё невозможно оторвать взгляд. Еще слышал, что перед её красотой цепенеешь.

Так что все признаки налицо.

– А ты хочешь быть осторожным? – в голосе у нее прозвучала ласковая усмешка.

– Безумен тот, кто бросается в омут с головой, – задорно отозвался Ифит. Провел пальцами по струнам кифары. – Почему нет?

– Потому что я думала, что ты хочешь быть отважным, морской. Когда услышала твою песню.

Стало неловко. Будто эта, синеглазая, распахнула его одежды и уставилась. Хуже – будто она влезла внутрь, неспешно пальцами перебирает сокровенное: мысли, чувства, мечты…

Подумалось: нырнуть бы в волны. Обрызгать ее водой на прощание – и пусть бы сидела со своей стихией…

Но упрямство – конечно, только упрямство! – держало на месте.

– Что тебе до моих песен, Пеннорожденная?

– В них боль. И гнев. И тоска о справедливости. Разве не о Прометее Провидящем ты пел сейчас?

Подумалось с облегчением: ну, вот и всё. Афродита – из свиты того… который якобы Милосердный. Ошивается у золотого трона. Так стоит ли скрываться дальше, если она уже слышала? Все равно он не собирался прятаться до бесконечности.

– Я пел о моем учителе. Я – Ифит, подмастерье Прометея и его ученик. И я считаю, что с ним поступили несправедливо. Ты услышала, Пеннорожденная? Теперь можешь идти, доносить.

«Только не сразу, – вздохнула под пальцами проклятая гинаика, – Лучше задержись на час.. год… столетие. Чтобы услышать мою песню».

Своенравная кифара вечно наигрывала что-то свое.

– Прометей помогал выковывать? – с уважением спросила златоволосая Киприда, покосившись на инструмент. – Нет. Я не пойду доносить. В конце концов, если бы у меня была кифара, она бы наигрывала те же песни. Только вот что может слабая женщина? Вытащить клинья? Снять титана со скалы? Пойти против воли Эгидодержца? Разве что – искать.

Сердце прыгнуло в горло, забилось и заметалось отчаянно. По грусти в синем взгляде Ифит понял: не лжет. Но неужели тогда…

– Ты… знаешь Прометея?

– Знаю достаточно, чтобы понять: Провидящий не пошел бы против Эгидодержца без веской причины. И чтобы осознать: наказание слишком жестоко.

– Да, – сказал Ифит шепотом, – слишком. И ты ищешь…

– И я – ищу, морской. Вот уже три месяца я ищу. Ищу среди сильных и бесстрашных, которые на поверку оказываются слабаками и трусами, – фыркнула презрительно, как дикая кошка. Интересно, мурлычет ли? – О чем ты думаешь, морской?

«О том, из какого золота скованы твои волосы».

– Об… учителе. Знаешь, я тоже искал. Я спрашивал у Зевса…

Усмешка у нее стала такой ядовитой, что Ифиту как-то сразу подумалось: не Афродита. Может, Эос-заря, сестра светлого Гелиоса? Артемида-охотница? Не может же она быть просто нимфой? А если может – тогда…

Тогда он сочинит для нее мелодию, перед которой померкнут все песни Аполлона Кифареда, этого любимца муз.

– Зевс. О, я была у Зевса – он боится поднять глаза на своего великого брата. Готов чахнуть в его тени, только бы не высовываться из морского царства и не навлечь на себя гнев. «Мой брат мудр!» «Мой брат справедлив!» «Мой брат вездесущ!» Япет и Эпиметей не лучше, Гефест и все прочие способны только оплакивать несчастного Провидящего. Кажется, скоро они начнут ходить к его скале наперебой. Чтобы принести к нему то, что могут – сожаления! «Мы все скорбим о тебе, не нужно было посягать на Климена Великого», – вот что они могут принести тому, кто был им другом, братом, готов был для них на все!

Фыркнула снова, поднялась по камню, принялась неспешно прохаживаться по песку. Ифит смотрел на нее со смесью ужаса и восхищения.

Как на подарок Мойр. Может ли быть, что Пряхи создали это дивное создание, чтобы избавить его от сомнений? Клото выпряла ей красоту, Лахезис наградила умом и смелостью, Атропос – стремлением двигаться вперед… Пандора – одаренная всеми.

Стало радостно оттого, что их судьбы теперь свиты.

– Они боятся Эгидодержца, – сказал, только для того, чтобы услышать, как она фыркнет. – Ты разве не боишься его?

– Климена Отшельника? – она наклонила голову, подумала плечами, нахмурила брови и сказала ровно: – Нет, не боюсь.

И мир Ифита встал на место. Успокоился, будто море в штиль. Вот так, Климен Криводушный, – сказал мысленно Ифит, обращаясь к тому, кто сидел там, на золотом троне на Олимпе. Есть кто-то, кто не боится тебя. Почему? Может, ты причинил ей зло?

Если так – берегись, олимпиец, потому что я тоже тебя не боюсь.

– Я тоже, – сказал он вслух. – Не боюсь.

Она засмеялась. Тихо, с горечью. Натянула лук, не доставая стрелу из колчана.

– Все, с кем я говорила, не боялись. Стучали себя в грудь: «Мы сильные! Мы бесстрашные!» Пока я не заводила речи о Прометее, прикованном к скале. Тут они сразу же становились из бесстрашных – осмотрительными. Нет, конечно, они его не боялись, но кто пойдет против Климена Непобедимого? Не хочешь ли ты сказать, что безумец, который осмелится на такое – ты?

Конечно, ей смешно, – подумалось вдруг. Юнец из морских – хрупкий музыкант, у которого из оружия – лук и неуступчивая кифара – против непобедимого Владыки, одолевшего Крона, против Вездесущего, Мудрого и Гостеприимного… я ли этот безумец?

– Да, это я.

Внутри плеснула веселая злость, хмельной волной достала до горла. Говорят, Судьба-Ананка любит поиграть – почему бы и не сыграть вместе с ней? Не выступить против сильного мира сего, когда сильный мира об этом и не подозревает?

Не свалился б с золотого трона сильный мира. От удивления.

Он бы, наверное, сказал, что это скверная песня.

Мальчик-музыкант распрямляет плечи (все равно узкие!), светит бездонной пучиной глаз, протягивает ладонь златоволосой судьбе.

– Пойдем. Провидящий ждал слишком долго.

И она принимает ладонь, глядя на него пристально, неотступно… будто что? Какие черты пытается угадать? Что старается рассмотреть?

– Для тебя я сделал бы это, даже если бы не знал Прометея, – говорит юноша-музыкант. Зачем говорит? Непонятно. Наверное, юноша безумец – говорят, в морских вечно живут отзвуки прихотливого моря. – Одаренная всеми, Пандора – скажи, кто ты на самом деле?

– Можешь звать меня Зигией, – долетает до юноши сквозь плеск волн.

Когда их пальцы сплетаются – будто проделывали это тысячу раз – и они двое шагают вперед, изламывая мир вокруг себя.

В судьбу.

* * *

За тихим морем

Воздвигся остров

Там – край без плача,

Приют смиренных

Иди же, воин,

И будь спокоен –

Покой да будет

Тебе наградой…

Серый песок заскрипел под ногами, расступился, обхватил сандалии. Ветер рванул волосы, сорвал с кифары жалобные звуки – и Ифит поскорее убрал кифару в заплечный мешок.

Море бесилось совсем близко – исступлённо колотилось о скалы, будто в приступе вины желало расшибиться о них в мелкие брызги.