– Эй, что застыл? Все плачешь, что не попал к Афродите на свадьбу?

– А тебе, случайно, не Гефестова женитьба покоя не дает?

– Вот я и гляжу – не нарочно ли ты хромаешь? Решил Гефестом заделаться?

– А ты мечом тычешь, будто пальцем на новые благовония указываешь – не Афродиты ли образ примерить решила, Мудрая?

Дзынь-дзынь – это клинки. Дзынь-дзынь – колкие, нестрашные фразы. И волосы летят, развеваются на ветру, упрямые, черные, похожие чем-то, будто у брата и сестры…

Опыт дерется с опытом. Мудрость – с хитростью.

Только вот ранить не хочет никто.

Медные волосы тоже рвутся ветром – полететь бы туда, с ними потанцевать… Лежите, дурные. Натанцевались уже. Ночью, на Флеграх.

Арес наконец ее заметил, кивнул Афине. Подошел, еще запыхавшийся после поединка, чуть припадающий на правую ногу.

– Ну, дорогая мачеха, – сказал, усмехаясь. – Такого натворила! Как увижу отца – первое что скажу, так это что с выбором не прогадал. Мало того, что с его шлемом – так еще и в его манере: получите в зубы то, чего не ждали.

Персефона, глядя на его лицо, тихо шевельнула губами: чему радоваться? И даже больше того: тут Лисса-безумие не проходила? Война на пороге, богов Гигантам не одолеть, а эти двое нашли, когда – на мечах…

– Мы вчера вечером как раз вернулись – ты уже спала. Ну как, отдохнула? – глядит только с тревогой, будто на младшую сестренку. – Тебе бы подкрепиться сейчас – нектар…

И это тоже – нашли когда. Персефона поморщилась, хотела было спросить: может, это все-таки был дурной сон, ее просто выбросило здесь, остальное приснилось… Но вслед за мужем подошла Афина и ответила сразу на взгляд:

– Не сон. И не бездельничаем. Просто ждем кое-кого – а забивать голову сейчас было бы неразумно. Успеем, когда гости прибудут.

Арес пробормотал что-то под нос о том, что некоторые гости кому угодно что угодно в голову забьют. Гвоздь, например. Персефона взглянула недоуменно и настороженно.

– Они тебя не выдадут, – успокоила Афина. – Ни Зевсу, ни Аполлону, ни матери. Будут только наши союзники.

Союзники бывают в войне.

Оказывается, они к ней готовились. Ждали и копили силы. Олимп пировал, – думала Персефона с горечью. Олимп пировал, и у нас вовсе нет войск. А здесь, на краю света, втихомолку и издалека заключались военные союзы, ковалось оружие под руководством Прометея, создавались отряды, палестры…

Что может группка изгнанников-заговорщиков?

Судьбы мира решать, оказывается.

На совет первым явился Прометей. Прошел в густую тень обширной беседки, уселся. Извинился за брата: у того какие-то разговоры с отцом. То ли по поводу сосудов, то ли по поводу Пандоры, то ли по поводу вещих прозрений, кто там знает многомудрого и осторожного титана Япета.

Прилетел Гипнос – какой-то встрепанный и угрюмо трущий глаза: «Уснешь с вашей братией! То копьем. То на Флегры. На себя самого отвара не хватает!»

Следом возникла Гера, кивнула деловито: «Так и знала, что ты где-то тут, успокою сестру. Нет, не скажу, конечно, где ты. Садись ближе, племянница, долго не виделись». Персефона кивала скованно: не знала, как говорить с первой женой Климена Странника. Хотя она ведь сейчас замужем за другим – вон ее кифаред, тихо гладит струны, а глаз с жены не спускает – вдруг да потеряется.

Последними в воздух внутреннего двора шагнули Танат и Гестия. Богиня очага улыбалась тускло, измученно, и Гера тут же подскочила с возмущением:

– Ты с ней что в ваших болотах сотворил, подземный?!

И поперхнулась, когда взглянула на Убийцу. Раньше у того разил только взгляд – а теперь все лицо заострилось будто лезвие. Подольше посмотришь – с дырой в глотке упадешь.

– Думаю, не в болотах дело, – сказал Арес вполголоса, пока Гера усаживала Гестию поближе к очагу. – Тетушка, а правда, что Громовержец после беседы с тобой летел кверху тормашками?

Гестия, грея руки у огня, призадумалась.

– Тормашек не было. Но немножко, кажется, все-таки летел. Ну, он же хотел ударить Таната!

Рассмеяться в голос помешала только толосная физиономия бога смерти.

– Элизиум, – тихо сказала Персефона. Дождалась непонимающих взглядов. – Зевс разгневался на непокорных. Помешавших ему. Бросивших ему вызов. Он обратился к Мому – тому, кто занимает трон в подземном мире. Мом-Насмешник не хочет выдавать подземного. И ссориться с Зевсом тоже. Он сделал Элизиум вотчиной младшего сына Нюкты. И отправил его туда… в ссылку.

Тихо охнула Гера. Прометей исторг сочувственный вздох. Афина подперла кулаком подбородок, смотрит пристально: откуда знаешь?

– А что б ей не знать, если она тьму нашего мира призывает, – бурчит Гипнос. – И мир гранатами зарос по самое не могу. Ее признали царицей. Дали право – я бы так сказал, побольше, чем у братишки-Мома, хоть у него и трон под седалищем. Только вот – почему?

– По праву мужа, – передергивает плечами Гера. – Может, на Олимпе брак и не признали, а вот мир признал. Тем более что они клялись в верности на его берегах.

Ничего не укроется от богини домашних очагов. Только вот Гипнос не согласен.

– Пф! – возмущенно машет крылом. – Чтобы царице! Власть! Пока муж в отлучке! Да вы хоть знаете, как наш мир с царями-то обычно? А тут – жене такое!

Персефона молчит. Не хочется сыпать впустую словесную шелуху, говорить, что это значит лишь одно: мир признал нового царя так, как не признавал еще никого. Не за месяцы, не за годы – в несколько минут.

Потому что никто раньше не пытался жертвовать собой ради мира.

Ифит глядит встревоженно. Он ничего не говорит, но кифара у него под пальцами выплескивает из себя предвидение. Осторожно, царица подземного мира. Мом-Насмешник не глупец Он поймет, почему у него нет власти. Поймет – и…

Арес хмурится.

– Элизиум – дрянь, конечно, – говорит с ноткой раздражения. – Только у нас тут скоро Тартар в гости заглянет. Точнее, уже заглянул в гости – к Гее-Матери, а она и родила от большого-то счастья.

Потом рассказывает Афина. Скупо, кратко, сухо – и от этого выжатого, обесцвеченного пересказа всёкажется еще страшнее. В рассказ Афины не прокралась гарь от сожженных навсегда Флегр, не пролезло видение бесконечной дороги. Но они где-то там, притаились неподалеку. Ждут, когда можно будет – без промаха…

– …смертный лучник.

– Так из смертных много кто хорошо стреляет, - хмыкает Гипнос. – Эврит, к примеру, царь. Или пара десятков сыновей Зевса – ну, знаете, последних. Или…

Или.

Тяжкое молчание повисает между присутствующими. В молчании – понимание.

А в горле – ком.

Его не могут найти три года, – хочется крикнуть Персефоне. Три года назад он шагнул из Стикса – и я искала его, и не могла его найти. Я вижу по лицу Ареса – он тоже искал. И Гера. И Ифит со своей музыкой. Даже Убийца – и тот искал, вглядывался – вдруг мелькнет рядом с умирающими…

Нет.

– Искали не только мы, – говорит Ифит тихо. – И недруги тоже. И олимпийцы, – олимпийцев он все же к недругам не отнес. – Но найти между смертных трудно. Словно найти гальку на берегу.

Невидимка – всегда невидимка. Пусть себе без шлема – найдет, где скрыться.

– Плохо, значит, искали! – фыркает Гера. – Уж я-то его знаю: залез себе в какую-нибудь пещеру, сидит, и…

– А если вдруг война? – вскидывается Арес.

– Что – война?

– Если вдруг… ну, скажем, война между смертными. Явится?

– У смертных постоянно войны. Тебе ли не знать. Сколько там случилось только за три последних года? Ты там отца видел?

Арес разводит руками: не было такого.

– Я мог бы попробовать… сочинить песню, – вступает тихо Ифит. – Если… нужно.

И никто не смеется. Слишком многие помнят о том, какая сила заставила ворота Олимпа распахнуться, а дорогу – покорно стелиться под ноги новому господину.

Только Убийца цедит углом рта:

– И как вы собираетесь скрыть этот поиск?

Афина кивает – верно, верно. Нелегко искать кого-то, когда по пятам идут те, кто тоже желал бы найти. Но вряд ли для доброго.