— Не нужно так с Жестокосердным, дочка, — ей голос подрагивал. — Никогда не касайся его клинка.

Макария подумала, что заведёт свой.

— Он папин друг, — попыталась объяснить несмышленой матери.

Ответ пришел спустя долгое время, донесся сквозь сон.

— Он чудовище.

— А у нас их тут много, — пробормотала, валясь головой на мягкую подушку. — Эринии… Гипнос тоже…

Почему-то казалось, что мать не согласна.

— Чудовище…

Возмутительно красивое, верное, состоящее на службе у ее отца и не замечающее свою царевну в упор. Даже несмотря на то, что прошло то время, когда царевна босоногой девчонкой носилась по отцовскому дворцу, и Орфей теперь всё чаще заводит песни о Макарии Прекрасной.

Гипнос, наверное, тоже так считает, потому что охотно разделяет ее прогулки.

Подземные перемигиваются, пересмеиваются: царевна выделяет Гипноса из других! Макария, любимица Владыки, душа Персефоны, ищет общества бога сна!

Чьего общества еще прикажете искать, когда этот, второй, не обращает на неё внимания?!

— Царевна, — короткий наклон головы, скользящий мимоходом взгляд. Столько же почтения он отдаёт Персефоне — малая часть того, что выпадает на долю его Владыки и друга. Танат верен только одному и свои привязанности ни с кем делить не намерен.

«Со мной поделит», — думает Макария, танцуя под сенью тополей, плещась в водах Ахерона, ненавязчиво попадаясь на глаза отцовскому гонцу — и оставляя его полностью равнодушным.

У него не железное сердце. Они лгут. Железо не способно на преданность. А если он предан, значит, может и любить. Пусть даже сначала не любит, это необязательно. Мать тоже сначала не любила отца. Зато теперь она мысленно с ним даже восемь месяцев, которые приходится проводить на поверхности.

— Есть чувства, настолько глубокие и сильные, что на них нельзя не ответить. Рано или поздно… — скажет однажды мать.

И будет смеяться над заявлением дочки: «Тогда я тоже хочу, чтобы меня похитили».

Отец бы не смеялся. Отец бы встревожился. Отец знал бы: дочь лавагета не склонна мечтать.

Она склонна строить далеко идущие планы. И получать то, чего хочет.

— …давно пора бы уже на молодых людей посматривать? Ты оглянись вокруг, милочка: здесь, на Олимпе…

Макария улыбается. Светло и радостно, в лицо Деметре Плодоносной. Полыхает рыжими кудрями, блестит глазами в предвкушении. Здесь, на Олимпе, кого только нет! Арес, и Аполлон, и Гермес, и Деймос с Фобосом, и Кратос, и Зел, и много юных богов. Каждый с охотой снарядит богатую свиту с подарками, явится с певцами и цветами — просить в жены царевну подземного мира…

Только этого не будет, бабушка. Потому что светоч подземного царства — дочь лавагета, читающая по глазам. Потому что молодые и прекрасные заведут себе много молодых и прекрасных любовниц.

Потому что она знает, кто влюбляется намертво и навсегда: мечники с пронзительными глазами, с печатью предназначения на лице. Которых остальные считают чудовищами.

Верные.

Хорошо, что Деметра Плодоносная не умеет читать по глазам. Какой крик она бы подняла… Внучка желает, чтобы её похитил гонец царя подземного мира. Друг её отца и самое жуткое чудовище из рожденных в подземелье.

«Не говоря о том, что он тебе в дедушки годится!» — с удовольствием воображает Макария крики бабушки, обрывая землянику в саду Деметры. И зловредно хихикает под нос, представляя ответ: «Ага, чтобы похитил, а потом сделал своей. Да-да, бабушка, никакой свадьбы, это успеется. Да, ты не ослышалась, я хочу, чтобы меня похитил и взял Танат Жестокосердный… ой, куда это ты падаешь, о прекрасная Деметра?!»

Только ведь чтобы это дурное чудовище затащить на ложе, нужно ему внушить определенные мысли, а это как-то сложно сделать, если чудовище на тебя и не смотрит. Остаётся ловить раздражающие шепотки: «Отнимает жизни!» — «Безжалостный!» — «Жестокосердный!» — представлять, какой будет их первая ночь… И разговаривать с Гипносом.

Улыбающимся, белокрылым, безмятежным, непохожим на близнеца.

Но у него тоже русые волосы. И серые глаза. И прямой нос, и подбородок с ямочкой, и высокие скулы, и губы тоже тонкие, и приходится довольствоваться тем, что видишь.

— У твоего брата вообще женщины были?

— У Чернокрыла? — Гипнос каждый раз удивляется, когда Таната называют его братом. Говорят, Танат удивляется не меньше. — Так он у нас не по этому делу. Что ты так смотришь… эй, я не об этом совсем… тьфу ты, не говори никому, а то он же с меня голову и снимет. Братишка-Мом как-то сложил песенку о том, что Чернокрыл влюблён в свой меч. Забавная была песенка, правдивая. Меч и крылья — это для него важное. Для остального есть рабыни или прислуга.

Макария забавно морщит нос и украдкой тянет из крыла у Гипноса белое перо — пригодится подруг щекотать. Меч, крылья и убийства — а больше для него ничего нет, так, что ли?! Вы не умеете читать по глазам. Вы не знаете, как это — годами видеть закрывающихся от тебя людей, ревущих детей, мотаться, направляемым рукой безжалостных Мойр — и не иметь силы остановиться, потому что тогда ощутишь жажду убивать. Быть заострённым клинком, не находящим ножен, привыкнуть к бездумной ненависти и страху окружающих и искренне считать, что тебя должны ненавидеть и бояться, потому что ты — чудовище.

— И никто не пытался? — Гипнос прямо валится со скамеечки, на которой сидел, а Макария рассуждает, рисуя белым пером узоры в воздухе. — Что?! Завидный жених: сын Эреба и Нюкты, гонец моего отца…

Бог сна честно изображает ужас на лице, закрывается руками — вот как поступают женщины, когда только думают о Танате! Макария кивает. Смеется.

И думает: я подарила бы ему покой. Говорят, в его дворце никогда не горит очаг — я зажгла бы его. Заполнила бы пустоту, облегчила путы, потому что если хоть кто-то считает, что ты не чудовище — уже не так страшно… Вот только чтобы Танат принял этот подарок, нужно обратить на себя его внимание, а как сделать так, чтобы на тебя посмотрел тот, кто…

— …видит только свое предназначение, я тебе говорю!

Гипнос недоуменно смотрит на смеющуюся Макарию. Потом столь же недоуменно принимает её поцелуй в нос. Шутливо замахивается пестиком — конечно, шутливо, кто осмелится ударить царевну подземного мира?!

Разве что кто-то, кого она заставит драться с собой.

— И если уж ты о предназначениях…, а что ты выберешь? Если что — я тебе всегда вторую ступку, пестик, опять же, штук пятьдесят сыновей своих выделю!

Макария, сияя, поднимает перо. И торжественно возвещает:

— А я отберу предназначение у Убийцы, а то он многовато о нём думает. И вообще, я как смерть, буду гораздо более симпатичной.

Гипнос смеётся так, что расплёскивает свой отвар, и Макарии хочется спать — и она укладывается прямо здесь, на поросшем белесой травой берегу Коцита. Потому что знает, что будет видеть прекрасные сны о поединке двух мечников.

Всё-таки она не зря тренировалась с отцом все эти годы.

…Гипнос в тот день не смеялся.

Вроде бы, стоял бледный, приоткрыв рот, смотрел, как она с улыбкой бросает Убийце: «Бездарно дерешься!» Макария не могла бы сказать точно, потому что тонула во взгляде второго близнеца — того, который стоял, опустив меч, и думал не о проигранном бое, а о ней. Она знала, что о ней, знала, что он увидел её, знала: невидимая стрела сорвалась с тетивы, попала в цель, засела — не вытащить. И веселилась с нимфами, шептала матери успокаивающие слова, искала глазами отца — а сама думала: пусть бы он смотрел еще. Жадно, вбирающе, как миг назад.

Две русые пряди грели ладонь. Буду носить их с собой, — улыбнулась Макария, когда гонец отца сорвался с места и взвился под свод. У нас с тобой много встреч впереди, Убийца. Конечно, ты не заговоришь со мной сам. Будешь смотреть издали — смотри, я буду безмятежной, как ты всё это время, которое я искала твоего взгляда. Ничего, так ты только крепче ко мне привяжешься. Ты от меня не сбежишь.

Пожалуй, я даже не буду настаивать на колеснице — крылья у тебя достаточно широки.