Замирает шепот в горле у бога сна. Перестает летать по залу – сжигается огнем от факела, возникшего в руках у нового бога смерти.

– Я говорю – мы все здесь оборотни.

За кривой усмешкой Таната – лишенной веселья, неумелой, будто удар ребенка, едва научившегося держать клинок – слишком много всего. Аполлон, встретивший смерть. Мом, столкнувшийся с небытием. Чудовище, ставшее богом, и богиня – смертной… и бог – чудовищем.

И Ананка-Судьба, в агонии издыхающая среди выкошенного чьей-то рукой сада Матери-Геи…

И горстка безумцев, собирающаяся этому помешать. Бог моря. Богиня мудрости и бог войны. Бог смерти и смертная лучница.

Готовые шагнуть в жерло войны. Показать: Гигантов можно победить не только при помощи Серпа Крона. Остановить собственного предводителя – чтобы не пришло время для крайнего средства…

– К чему? – пожимает плечами Стикс. – Я знаю, зачем ты собрал нас, Железносердный. Ты хочешь, чтобы мы стали твоими глашатаями в своих мирах. Позвали бы и остальных на Флегры. На безнадежную битву. А я говорю – к чему? Ты мечник, Эребид. Даже с расколотым мечом – мечник. Ты знаешь, как трудно отвести удар, когда он уже занесен. Почему вы не хотите, чтобы это лезвие опустилось?

Взгляды подземной и подземного вяжут цепь. Тонкую, нерушимую цепочку понимания.

– Ты знаешь, кого он собирается убить по-настоящему.

– Знаю, Эребид. У меня ее нет.

– Ты знаешь, что может случиться после того, как она умрет?

– Если она умрет для всех и каждого, – мягко звучит в ответ, – у всех в мире может остаться лишь предназначение.

И Стикс, под недоумевающими взглядами Гипноса, Гермеса и Диониса, встает напротив бога смерти с кресла. Будто воин – напротив воина.

– Этого хотел Крон, – говорит с мимолетной, режущей усмешкой. – На самом деле. Чтобы осталась для всех лишь абсолютная ясность. Кристальная и неизменяемая. Чтобы ничего нельзя было переписать. Чтобы у всех было лишь предназначение. Как у твоего брата. Или как у твоей матери. Разве ты не хочешь того же, сын Эреба?

– Нет.

И Судьба, пытающая влезть туда – за широкие плечи бога смерти, усмехается одобрительно. Кивает – так, так, скажи же ей, Танат Огненосный – скажи, что ни для кого ты не хочешь предназначения, ибо сам видел, что это такое. Что у тебя жена – богиня, и ты не хочешь, чтобы она стала чудовищем. Что тебе претит видеть все миры, похожими на твой мир – наполненными чудовищами от края до края.

– Предназначение не значит ничего, ибо его можно сломать, – звучит в ответ. – Оно – лишь вид Судьбы. Отличный от самой судьбы, как застывшее лезвие отличается от раскаленного металла. Но и лезвие можно переписать. Перековать. Гибель Ананки может породить Хаос. Или… ты знаешь, о великая. Вселенная не терпит пустоты. И тот, кто побеждает, приходит на место того, кого побеждают.

– Это круг, – говорит Стикс, на глазах облекаясь в темные, тускло отсвечивающие доспехи. – Победитель занимает трон проигравшего. Почему ты думаешь, что ему не место на троне… той?

– Потому что он не хочет этого. Потому что не готов к этому. Потому что у моего брата уже есть трон. Трон подземного мира.

Копье, гладкое и водное, вырастает из пальцев Стикс. Бьётся о пол – с тяжким гулом. Наконечником смотрит в потолок.

– Это хороший ответ, Эребид. Значит, вы идете туда спасать не Ананку? И не мироздание, которое может попасть под Серп Крона?

Они словно меняются усмешками: на лице Стикс – кривая, неумелая. На лице Таната – острая, колкая, ледяная.

– Я плохо знаком с Ананкой. И того хуже – с мирозданием. С Невидимкой знаком получше.

– И что скажешь мне о нем, Железносердный?

– Если ты со мной – нужно спешить.

Тихий смех – будто шорох вязких приливных волн. Повелительный жест Стикс на прощание – к остающимся. Слышали? Вам быть вестниками на Олимпе и в подземном мире. Скажите это богам и чудовищам.

Скажите им, что настало время сжинать плоды. И саженцы матери-Геи становятся – от земли до неба, во весь рост. И изогнутое лезвие страшного меча – клинка Времени – нависает над миром, над Ананкой, надо всем и вся. Готовое остановить войну.

А горстка безумцев жаждет войну развязать.

Слышите, вы?! Гипнос, и Дионис, и бледный Гермес? Скажите олимпийцам. Богам. Подземным. Что час пришел, и боги не воюют в обороне. Что пять… уже шесть безумцев собираются одолеть Гигантов своими силами.

Чтобы не дать седьмому безумцу сделать последнюю глупость.

Скажите им: бог смерти, который переломил свой клинок, зовет вас взяться за оружие.

И сразиться за то, чтобы в этом мире осталась Судьба.

Дрянная и лживая. С призрачной иллюзией выбора. Но хоть какая-то – Судьба.

Сражаться не на Олимпе, в обороне. В пепле, на Флеграх – против саженцев матушки Геи, бок о бок с бывшим чудовищем, бывшей богиней, бывшей мудростью, бывшим богом войны и бывшим кифаредом.

Скажите им, чтобы решали. Только пусть не вопрошают Ананку.

Потому что она молчит сейчас там, у всех за плечами.

Потому что сама не знает – есть ли у нее в свитке такие строки.

* * *

Спины и плечи бывают разные – Судьба об этом знает лучше других. Есть такие – на них врата Тартара положить можно: выдержат, устоят. Есть – хилые: только черкнет дочь-Мойра крохотное испытание – уже и согнулись. Есть спины гибкие – нипочем не скажешь, что выдержат: гнутся, гнутся… Ан нет, опять распрямляются!

За некоторыми хорошо прятаться.

За некоторыми спинами с опаской становится даже Ананка-Судьба.

Вползает тихо, на цыпочках – вдруг услышит? Вроде бы, и спина не особенно страшная: гордая, прямая с женскими трогательными лопатками. И плечи – покатые, изящные, по ним кудри цвета меди разбросались.

А только вот…

Не каждый обладатель спины заявляет: я хочу убить Ананку. Не к каждому приходит Прометей Провидящий. Не каждого ведет за собой долгими, тайными тропами и проходами – сперва божественными, потом на колеснице. Ведет, жмуря голубые глаза, будто отмахиваясь от провидения, которое так и норовит влезть под веки. Наконец доводит до дома – обычного с виду, добротного, из светлых деревянных бревен.

Судьба с опаской переступает порог. С недоверием обшаривает глазами комнату, которую много раз видела из-за других плеч – то светлоусого Япета, то его сыновей, то невестки его – капризной Пандоры…

Дымит очаг – в нем живет прихотливое оранжевое пламя. Сидит на грубо сколоченном стуле медовоусый вещий Япет – вон как пристально уставился.

А на столе перед ним стоит тяжелый пифос – крышка пополам расколота, будто кто-то неосторожный заглянул да небрежно на место кинул…

Титан же смотрит на вошедшую… кто там знает, может быть, и на что-то за ее плечами.

– Что ты видишь? – спрашивает та, которая перешагнула этот порог первой.

– Не спрашивай меня, дочь Деметры, - звучит тихий ответ. Титан со стоном вытягивается на стуле. – Это слишком страшные строки.

Дочь Деметры покорно не спрашивает – потому что вместо отца начинает говорить Прометей. Что он не видит больше будущего – только настоящее, и это настоящее страшнее любого будущего, какое может быть.

В нем – безумный ощер Серпа Крона – и такая же безумная улыбка смертного, который познал бессмертие. И бессмертного, узнавшего смерть.

В нем сплетаются, сливаются воедино две фигуры в бою, в вечном поединке, и кажется, что у фигур одно лицо, и ясно, что кто-то падет – неотвратимо…

В нем ступают на Флегры меч и факел, стрела и кифара, дротик и тяжелое копье, и алые строки кровью оплывают в небесах над ними, перекручивая, искривляя собственные строки.

И над всем этим кричит, умирая, Судьба.

На самом деле Судьба смеется – прямо сейчас, из-за плеч рыжеволосой богини, куда она вошла с такой опаской. Смеется тихим, ядовитым смехом – знающей многое над знающими ничего…