Факелы готовы к бою, в колеснице шипят и извиваются крылатые змеи, а свита стигийских волков вот-вот поднимется на крыло – в последнюю охоту.

Безумцы, собравшиеся идти войной на Флегры, не сдержат наступление Гигантов. И даже если самый главный безумец решится использовать Серп – может остаться один Гигант. Который шагнет в подземный мир – чтобы поднять титанов из бездны.

И кому-то нужно будет защищать обнаженный, беззащитный вход.

Если бы всё было так просто, – говорит взгляд Прополос там, под каждой вуалью. Так просто, как ты представляешь это себе. Кучка безумцев, решивших выйти в бой. Против всех – саженцев матери-Геи и любимца Ананки, который решил взглянуть своей судьбе лицо. Богиня, выпившая из Амелета и обретшая смертность. Если бы все было так просто, дочь Геи – я силой пихнула бы тебя к этой реке. В горло ледяную воду тебе влила бы.

Только вот это бесполезно. Потому что воды Амелета ослабят тебя. Остановят тебя. Но не дадут желанной смертности.

Потому что ни один бессмертный не знает – как это. Желать смертности по-настоящему.

– Чтобы переломить себя… пожелать смертности… нужно чтобы у тебя было что-то, что выше бессмертия. Нужна… грань. Ступень. Осознание, что готов разменять за что-то божественную сущность на…

Кивок уходит туда, где скитаются, вдыхая утешительный аромат асфоделей, сонмища теней.

– Богам такое не под силу.

Щурится подземная чародейка – кажется, тьма подземного мира решила и ее обмануть. Это что там – улыбка на лице у Геры?!

И Судьба из-за плеч тоже щурится. Всё не может различить: это кто стоит на берегу Кроновой речки. Богиня – или всё-таки…

– Да. Богам не под силу. А смертным?

Молчит Прополос. Колышутся вуали над тремя удивлёнными лицами.

А золотоволосая делает шаг к ядовитой воде. Натянутая, будто тетива гибкого лука. Губы приоткрываются – выпускают первую стрелу:

– Мой муж.

Слово расплескивается шумом отдаленных волн, отдается далекой мелодией кифары. И дает силы идти.

Еще один шаг. Мирное журчание ядовитой речки – раньше в нее никогда не падали стрелы-слова.

Беспощадные, меткие, отчаянные.

– Мой сын.

В слове – веселый и бесшабашный свист копья, и перестук копыт лошадей, и летящая квадрига… И решимость двигаться дальше.

Ещё один шаг. Шаг – будто по лезвию меча. По дрожащей от предыдущего выстрела тугой тетиве.

По грани.

– Мой брат.

За словом – темная, глухая неизвестность. Невидимость. И намерение защитить во что бы то ни стало.

И смертность.

Последний шаг.

И дрожит ядовитая вода в русле – будто надеется сбежать от последней стрелы, после которой не будет пути назад…

– Мой мир.

Тишина. Темнота. На берегу безобидной с виду речушки застыла Трехтелая Геката – позабыв о ядовитых усмешечках, обворожительном шепоте, коварных взглядах… Глаза Гекаты закрыты – так, будто подземная чаровница не хочет видеть кого-то… что-то… Так, будто для Указующей Пути есть дороги, о которых не желаешь знать.

Жалобно бурлит Амелет – ему привиделся сон о теплой ладони, коснувшейся ледяных вод. Привиделась песня о нимфе, которая шла по берегу, а потом ей вдруг так захотелось пить…

Раньше таких снов не было.

Раньше из Кроновой Речки никогда не пили добровольно.

Тишина – вбирающее в себя общее молчание: Гекаты, и Амелета, и недалекого Тартара – кажется, и он с чего-то онемел… И той, что уходит из подземного мира – не изламывая его вокруг себя, а просто так, пешком…

Сжимая в побелевших пальцах деревянное тело славного лука.

И задыхается за плечами у златоволосой лучницы Судьба – захлёбывается глотком ледяной смертности.

* * *

Чаша дрогнула. Накренилась в пальцах, расплескивая на плиты вино. Потом учуяла свободу – рванулась и совершила коварный побег. Заскакала по камню, довольная – аж искры высекла.

Хозяин чаши, посланник богов Гермес, этот побег не пресёк.

Гермес изображал каменную статую – будто поймал взгляд неистового чудовища. Объявилась, говорят, какая-то Медуза – только и делает, что в камень всех подряд превращает… Вот и бог сна, видимо, угодил под такой взгляд: окаменел, воздев руку с пестиком. Рот приоткрыт – только вот слова не торопятся вылетать. Боятся, видимо, перебить рассказчика.

Оно и понятно – не каждый день в роли рассказчика выступает Танат Жестокосердный.

И не каждый год рассказ начинается с фразы: «Война началась».

А после первой фразы падают другие: Аполлон мёртв, Зевса поглотил Стикс, Мом лопнул. У моря новый правитель. Аид скоро шагнет на Флегры с Серпом Крона – и заговорщики собираются его опередить…

– У-у-убить Гигантов? – тихонько уточняет Гермес.

Танат Жестокосердный отвечает коротким кивком. Будничным. Как будто нет ничего легче – убить Гигантов, остановить Кронида, у которого в руках – Серп Крона…

И смотрит серыми глазами – приказывая спрашивать. И Судьба осторожно пытается уместиться за плечами нового бога смерти – как-то странно, неудобно, будто крылья мешают… Только ведь никаких крыльев за спиной Железносердного нет?

Гермес, посланник богов, морщит лоб. Отчаянно пытается собрать мысленно мир – рассыпавшийся на мелкие осколки. И губы его шепчут невозможное, неправильное для него: «Нет, постой… слишком быстро, подожди…»

Да, кивает Ананка – теперь уже из-за плеч Гермеса, где она обосновалась надежно, основательно. Понимаю тебя, озорник и посланник богов. Это все слишком стремительно даже для тебя. Новостей слишком много. Даже для тебя. Это всё… слишком.

Для кого угодно.

Стикс застыла в соседнем кресле – задумчиво склонила голову, не поднимает взгляд. Дионис припал к меху со своим вином – от таких новостей захлебнуться впору.

Белокрылый Гипнос сидит, выпрямившись. Белые пальцы подрагивают на пестике – только что-то не слышно аромата мака, да и звука вечных ударов по каменной чаше – нет.

И он тоже шепчет невозможное. Для себя самого.

– Брат, – вышептывают побледневшие губы бога сна. – У тебя нет меча, брат. Как ты собираешься… тебе же нельзя вмешиваться!

Пальцы Таната запоздало взлетают к поясу, где теперь – пустота.

– Одолжу у Афины. Или у Ареса. Мечей всегда достаточно – было бы желание вмешаться.

Тихо хмыкает Стикс со своего места – ледяная, как воды ее реки.

– Ты отнял у меня клятвопреступника, Железносердный.

Приглушенно ахает Гипнос. Сталкиваются взгляды – подземного и подземной. Холод ледяных, страшных вод – против лезвия переломанного, но все еще острого меча.

– Да.

– Своим решением ты даровал ему бессмертие, хотя кара смертностью должна была длиться еще девять лет.

Молчаливый кивок – кто будет спорить с воплощением подземного правосудия.

Подземное правосудие, правда, не так уж сурово. Вон, усмехается краем губ. Шепчет:

– Молодец.

И по чертогу опять раскатывается стук – на сей раз грохочет пестик, выпавший из ослабевших пальцев Гипноса.

А Стикс устраивается в кресле поудобнее. Щурится насмешливо. И запускает первое копье вопроса – раз уж больше никто ни в состоянии спрашивать.

– Сколько же у вас есть воинов, чтобы сразиться с Гигантами?

– Пять.

– Их же… - выдавливает из себя всё знающий Гермес. – Гигантов же полсотни?!

Безмолвный кивок. Бульканье, хрип, надсадный кашель. Это Дионис в углу поперхнулся вином.

– Безумцы, – говорит Стикс ровно, без обвинения. – Вы собрались шагнуть на Флегры. Отсечь силу Геи с помощью нового морского царя – этого мальчика-кифареда… И что вы сделаете потом? Кто принесет смертность выплодкам Геи?

– Гера.

Жмурится, как от боли, Гипнос. Как тот, кто что-то понял – и отчаянно хочет не понять…

– Она же богиня, – хрипло шепчет он. – Гера – богиня, не смертная. Какая смертность, о чем… Ты говоришь – Аполлон мертв. Но он бог. Говоришь – Мом лопнул. Но и он бессмертен. Ты говоришь…