Шепчут волны – или шепчут бледные до синевы губы одного морского?

– Подождать немного. И у вас… у нас… будет лучник. Смертный… лучник.

Губы изгибаются в болезненной усмешке – тетивою напрягшегося лука.

А волны пробегают по берегу – как пальцы музыканта по струнам кифары. Касаются рук своего Владыки – и длят и длят свою бесконечную песню.

О прекрасной лучнице, однажды встреченной на берегу. О скалах в объятиях моря. О недолгом счастье, прощальном поцелуе, шепоте: «Ты поймешь, я знаю… ты поймешь». Об ответном упрямом молчании – «Я все равно буду ждать тебя, все равно буду петь тебе. Кем бы и какой бы ты ни пришла…

Стрела моя».

Волны поют и поют, и стирают с легкого серого праха, покрывающего берег, чьи-то невесомые следы. Истирают из настоящего образ прекрасной златоволосой… нимфы? Богини?

Волны оставляют одно – полуразмытые отпечатки ног лучницы, которая шагнула в объятия моря. Повернулась, чтобы бросить прощальный строгий взгляд на того, кто остался на берегу.

Отвернулась, изламывая вокруг себя мир. Уходя.

– Куда? – спрашивает Арес Неистовый, чуть шевеля побледневшими губами. – Куда она ушла?!

Море не отвечает ему – просто продолжает свою печальную песню.

У вас будет смертный лучник, – шепчет море горько. Успокойтесь. Будет смертная… лучница.

И смолкает виновато, принимая горький взгляд своего Владыки. Взгляд, который будто хочет проследовать – туда, куда ушла золотоволосая, разящая без спроса стрела.

Пути таких стрел знает разве что Ананка.

* * *

Тишина. Темнота. Неполная, растресканная, будто амфора, сделанная неумелым мастером. По темноте расползаются огненные трещины – далекие отблески притоков Флегетона.

Каменная тропа, ведущая к ненасытной, распахнутой настежь Тартарской пасти. Без ворот – Посейдон или Мом, пока правили, не догадались хотя бы чем-то прикрыть зев черного небытия. Оттого здесь, у мягко журчащей ледяной речки, легко можно различить вечный голод – сочащийся, струящийся из бездны.

Больше ничего различить нельзя.

Раньше из Тартара долетали крики. Задушенные проклятия. Обещания мести. Временами что-то, тяжко сопя, ворочалось внутри. Или, царапая небытие скрюченными пальцами, пыталось вырваться, проломиться – и тогда вступали стражи-Гекатонхейры, охраняющие вечную черную глотку. Глотку затыкали – в триста рук. Внутри ревело и бесновалось, а потом стихало…

Теперь вот и вовсе царит тишина. Обманчивая, вязкая, настороженная. Пропитанная ожиданием.

Встань за спиной у очередного бессмертного, взгляни глазами только его Ананки – и услышишь эту нехорошую тишину, и тихое сонное сипение из дворца Великой Нюкты, и недоуменное поскуливание брошенного кем-то пса…

Только из-за чьих плеч смотреть? Чьей Ананкой становиться? Ананка никогда не стояла за этой спиной. Ни за одной… из трёх спин.

Чудовищам Судьбы не положено – предназначение.

Поэтому Ананка скользит за другую спину. Той, чьи лёгкие шаги тревожат тишину. Чужеродно отдаются на тропе близ Тартара. Ананка шагает за плечо, по которому рассыпались золотистые локоны, и щурится, и пытается узнать: нимфа? Богиня? Какие-то незнакомые строки – наплывают, глушат… пожираются решимостью.

Но слова остаются – и Судьба легко вбирает в себя шепот, насмешливый и полный ложного почтения. Видит, как поблёскивают браслеты из кровавых камней и серебра – на шести запястьях.

– Не ошиблась ли ты миром, царица моря? Ты спустилась не в те глубины.

– Спустилась… в те, – небрежно отвечает царица.

– Тогда, может, встретила не ту?

– И здесь я не промахнулась.

– Да, – шелестит невеселый смешок. – Олимпийцы не любят промахиваться. Чего же ты хочешь, царица?

Мишень дразнит, уклоняется, уходит – три тела размываются, истекают таинственным туманом глаза под тремя вуалями. Но оперенные уверенностью слова летят беспощадно метко.

– Мне нужно убить саженцы Матери-Геи.

Смешок плавно ложится в черные, ледяные волны маленькой речки.

– У них крепкие корни. Пока они держатся ими за землю…

– Они не будут держаться. Их корни подточит морская вода. Но даже после этого…

– Да. Даже после этого…

Сливаются, переливаются голоса – где голос подземной чаровницы? Где – златоволосой богини олимпийской?

– Даже после этого их не взять богу. Лишь тому, кто отличен от него. Смертному. Или чудовищу.

– Неужто ты пришла искать лучников среди тварей стигийских болот? Поостерегись, царица морская – не все стигийские хорошо стреляют…

– Но хорошо стреляю – я.

Тартарская бездна нервно тянется поближе – желает насытиться звуками тихого, ядовитого смеха.

– Не возжелала ли ты стать чудовищем, Гера?

– Нет.

Молчание. За молчанием робко прячет свое лицо следующий вопрос. Следующий ответ – тоже тонет в молчании: чуть двинувшийся вниз подбородок. Да, Трехтелая, ты поняла верно.

И Ананка-Судьба хмурится за плечами Геры Олимпийской – что-то ей не помнятся такие строки.

Влажный смешок порхает над ледяными водами Амелета.

– Лисса говорила как-то – ты добра к ней. Даже хотела идти к тебе в служанки… почему бы это, царица морская? Мудрецы говорят – богу не стать смертным. Можно раздробить свою сущность, утопить ее в своей же стихии, можно принять облик смертного – но стать…

– Мудрецы много чего говорят. Зато мало что видят, даже у себя под носом. Я знаю одного бога, который стал смертным. Потом снова стал богом. Я знаю чудовище, которое наплевало на свою сущность. И стало богом. Мы все здесь оборотни. Все становимся тем, кем хотим стать.

Кровавые блики неспешно переползают по тонким пальцам чаровницы – отсветы от камней. Щурятся глаза под вуалями.

– Аид… нарушил клятву Стиксом и получил смертность как кару. Не собираешься ли ты окунуться в Стикс вслед за мужем?

– Я не могу ждать смертности девять лет. Мне она нужна сейчас.

Геката цокает языком, головами качает – ничего себе, запросы у олимпиек! Смертность ей… вынь да положь! Где, спрашивается, взять такой ценный товар?!

А златоволосая… кто она там? Нимфа? Богиня? Златоволосая отворачивается от пронизывающих взглядов из-под вуалей. Неспешно делает шаг к невинно журчащей маленькой, ледяной речке – притоку Стикса, берущему своё начало от ключа возле Тартара.

– Один морской как-то пел мне… – говорит, задумчиво вглядываясь в ядовитые воды. – О нимфе, которая шла вдоль ядовитой речки. Которой захотелось пить – и она погрузила в речку ладонь, и выпила. Песня была с печальным концом.

– Только песня, – шелестит позади голос, – я не знаю нимфы, которая поступила бы так.

– Да. Но есть богиня, которая напоила из этой речки отца. Скажи мне, Трехтелая, что воды Амелета сделали с бессмертным титаном Персом?

– Кто там знает, – отравленной стрелой летит навстречу смешок. – Кажется, они ослабили его. И он не смог сопротивляться голоду Тартара… Не хочешь ли у Тартара спросить?

– Нет. Потому что спрашиваю у тебя. Что сделают эти воды с богиней?

– Кто знает. Ослабят. Или вовсе не причинят вреда. Амелет прихотлив. И до сих пор никто не решился проверить нрав Реки Крона добровольно, дочь Геи…

– Потому что она отнимает у тебя время. Нимфа умрет от старости. Титан ощутит слабость – когда время начнет ускользать от него. Но если глоток сделает кто-то из бессмертных, кто хочет…

– У тебя ничего не получится, морская царица.

– Почему?

– Потому что ни один бессмертный не хочет смертности по-настоящему.

Вздох пролетает над ядовитыми водами – тройной, тяжкий, не таинственный. Говорящий яснее ясного: трехтелая чаровница не просто так стоит здесь и разговаривает.