И тогда я пожимаю плечами, улыбаясь усталой улыбкой не мудреца – но воина, дурака и вора.

– Я на это надеюсь.

Возвращаться бывает странно. Из долгих путешествий, где значились Стикс и смертность – бывает тем более удивительно.

Будто воину – с бесконечной войны. Ты дополз, весь израненный, а селение сожжено, и выросли новые дома, и каждый камень старой дороги, на которой известна каждая щербинка, шепчет одно.

«Не ждали», – вот что шепчет.

На Олимпе было как-то… иначе. Разрослись, раззолотились дворцы, стало больше мрамора и драгоценностей, зелени – меньше… статуй вот понатыкали на каждом углу – лес, заблудиться можно. Кажется – двенадцать лет не был: откуда и что взялось?! Будто построенное – под корень снесли. Выстроили – выше, пышнее, красивее.

Аэды и музыканты под каждым кустом сидят. Не жалеют голосов, славят Владыку Олимпа. Во дворцах – музыка… недоуменная, тревожная музыка тех, кто ещё не осознал. Кто не узнал про Коркиру. Скоро струны кифар вздрогнут от ужаса – Артемида пропоёт погребальную песнь брату… Зевсу, наверное, тоже что-нибудь пропоют. Если будет – кому петь.

Будет ли – кого ждать его двенадцать лет из ледяных, чёрных вод?

Мраморные дворцы провожают окнами-глазами бессмысленно, глупо. Провожали – не узнавая. Идет, мол, какой-то, а какой – непонятно… Смертный? Бог? Владыка?

Кажись, всё не то. Хорошо – если не к нам идет.

Угомонитесь там, дворцы. Умолкните, не бойтесь троны.

Не смертный, не бог, не владыка.

Я – не к вам.

Промахиваюсь вот мимо вас – скажите спасибо. Лежи себе безмятежно, бывшая вотчина. Золотись, исходи пирами – наверное, и вино в кратерах ещё холодное, жаркое не остыло, постели любовниц Зевса теплы…

Ты правильно не ждал, Олимп. Тебе и ждать-то нет никакого смысла – потому что в саду матушки-Геи поднимают головы диковинные саженцы. Неспешно этими головами крутят – будто стараются уловить диковинные запахи.

Унюхать запах пыли и древности – доносящийся с острова Коркиры. Запах того, что осталось от наших армий.

Прислушиваются – хотят поскорее уловить весть о междоусобице в рядах Кронидов. О том, что Олимп, лишенный хозяина – созрел, вот-вот яблочком в ладонь покатится.

Осталось протянуть ладонь и взять.

И значит, они поднимутся совсем скоро. Шагнут на Олимп – выполнять своё предназначение. Покинут материнскую колыбель, в которой их – не взять.

Если только вместе с колыбелью.

Серп Крона тихо посмеивается под ладонью – я не касаюсь его, а чувствую щербатую усмешку небытия.

Пальцами. Спиной.

Собой.

Довольную усмешку, радостную.

Серп поёт под моими пальцами, как никогда не пел лук.

– Я узнал тебя, – напевает древний, истертый адамантий. – Ты так похож на него, так похож на него… Того, для кого я был выплавлен. И у тебя его пальцы. О, мы с тобой одно, теперь уже до конца – одно, только исполни же, исполни же своё предназначение…

Исполню, – отмахивался я, пока брёл по мощённым мрамором и халцедоном дорогам Олимпа. Пока неспешно проходил мимо фонтанов, золотых статуй и чуждых дворцов. Придётся исполнить. Кажется, у нас с тобой основательно нет выбора, отцов меч. Судьба одна на двоих, если хочешь.

Судьба на двоих, – согласно хихикала махайра. – Судьба – напополам. Голова в одну сторону, тулово в другую. Да? Прежний хозяин хотел того же. Хорошо.

Только что же ты медлишь, по Олимпу шастаешь? Разве эта, которая – напополам, здесь?

Оттого и шастаю, что мозги не растерял, – бормотал я себе под нос, промахиваясь мимо конюшен, и ароматных садов Деметры, и мастерских Гефеста. Ты вот скажи – каким способом ты собираешься эту самую – напополам? Она нам, наверху, ось мира вращает.

К ней, небось, в чертоги просто так не зайдешь – разве что она к тебе спустится.

Иначе Крон бы ее уже после моего рождения прикончил.

Ага, ага, – бубнил серп с пояса, голосом, напоминающим голос отца. Он прикончил бы. Только он хотел – хитро. Чтобы она спустилась, была бы неподалёку, а мы с ним – р-раз…

Она ведь может умереть – если кто-то делает то, что не прописано в её свитке…

Точно, – кивнул я и преодолел последний подъем. А теперь скажи мне, древний адамантий – как сделать то, что в этом свитке не прописано?

Ну, например – узнать, что в этом самом свитке есть.

Так что не глядите на меня удивленными окнами, дворцы, – я не к вам.

Мне тут нужно навестить кое-кого другого.

Других.

Тех, которые притулились в сером доме, выше самых пышных дворцов. Засели за щербатыми окнами, за хлопающей дверью… в самом центре паутины нитей, которую сплетали.

Шагнуть через порог. Пригнувшись – в комнату, полную запахом рыбной похлёбки…

– Ступай, откуда пришёл, Убийца!

Дверной проём оказался занят – попробуй, войди, невидимка! Через такие-то плечи, такие-то руки…

В руках – булава. Покачивается с намёком.

– Вопросы задавать припёрся?! Поздновато заявился. Вот тебе ответ! Не уйдёшь – зубы пересчитаю.

– Э, – долетело у Мойры из-за спины. – Спорим, я его первая в песок вколочу?!

Впору в голос заржать: всеведущие Мойры сроду так никого не встречали! Говорят, к кому-то являлись – старухами, к кому-то – девами прекрасными, к кому-то – женщинами, умудренными годами. С прялками, с таинственным туманом в глазах…

Ко мне вот – с булавами. Зубы считать.

– Вопросы задают боги. Смертные. Владыки. Те, над кем властна ваша мать. Мне столько раз повторяли, что я чудовище, что я наконец сам поверил в это.

Мойра моргнула. Попятилась внутрь дома, открывая вторую сестру – такую же рослую, плечистую, брови на пол-лица. И в руках булава – эта не для зубного счета, для вколачивания в песок.

– Тогда с чего б тебя принесло? Э, Лахезка, спорим – про материнский свиток вызнать хочет.

– А вот и спорим!

– На диплакс новый зеленый!

– Шерстяной!

Подождал, оглядывая узкую комнату с потухшим очагом – тот чадил последними облачками дыма.

– Я явился делать что умею. Переписывать судьбы. Хотите – ваши перепишу?

Лахезис рот разинула – булава бы влезла. Сейчас ляпнет что-нибудь этакое – «А силенок-то хватит?» Атропос перекосила рот – сейчас другое скажет: «Что, Убийца? Мечом обзавелся – храбрый стал?»

Да. Мечи хорошо умеют переписывать судьбы. Надежно. Словно стилосы – острием по свиткам. Но я не стану хвататься за Серп Крона.

Просто уйду. Из этого дома. С Олимпа. И вы проиграете все ваши споры разом. Потому что скажите мне, вещие сестры – как скоро на Олимп двинутся восставшие рати Гигантов и сколько почтения эти рати окажут вам при встрече?

А они двинутся. Поднимутся, захлестнут этот мир невиданной волной. Богов как яблочки пообтрясают – если только я не перепишу кое-что в самый последний момент.

Так скажите мне, о Мойры, что будет – если я перепишу что-то неверно.

Они попятились, ворча, двумя побитыми цепными псинами. Открыли третью.

Мелкую, редковолосую старушонку, сидящую в ворохе нитей. Глядящую – с припрятанной подальше ненавистью.

Древними, истертыми ножницами вот щёлкает – могла бы, резанула бы…

– Явился, значит, Криводушный.

– Твои сестры назвали меня Убийцей.

– Правильно сделали. Криводушный Убийца – хорошее сочетание. Только вот неверное. Я бы сказала – Криводушный Дурак. Ты дурак Кронид, ты знаешь это?

Да уж спасибо, сколько раз мне это повторяли – как следует знаю.

– Потому что пришел сюда? Потому что говорю с тобой? Потому что решил сделать… то, что решил?

– Потому что решил – и пришел. А не решил – и сделал. Раз уж явился сюда – значит, ищешь обходные пути и хочешь, чтобы на самом деле тебя остановили.

Я молчал. Серп под ладонью заливался белым смехом небытия. Он знал – остановиться мы не можем.

Ибо мы – одно.

Только вот взгляд как присох к истертому, зазубренному лезвию ножниц. Между которыми неспешно протянулась, улеглась еще одна нить.