И сказал «Радуйся».

– Рогом тебе в зад за такое «хайре»! – прозвучало мимо меня, когда божок пробежал по песку в четвертый раз.

Круглый такой, мордатый. Когда я отозвал козу, он только носом фыркнул, и плюхнулся на берег. Смерил полным ненависти взглядом Амалфею. Вытер пот с лысины.

– Радуйся, как же. Коли не подавишься вестями.

Вытащил из-за пазухи что-то жареное, впился зубами. Кажется, даже – в козью ногу. Амалфея уставилась на пузатого мрачным взором, который обещал визитеру скорую гибель.

Вот как только хозяин отвернется, да.

– Вестями?

– Вестями, ага. Тебя тут Крон зовет. Присоединиться к мамаше и братикам и сестрами, значит.

Стукнуло там, внутри. Раз, другой, потом разошлось, неуемное…

– Он их нашел.

Хмурый лысый божок, пожиравший жаркое на песке, пожал плечами.

– А что ж не найти. Кого люди выдали… кого нимфы. Страшно, понимаешь, если твою семью грозятся в Тартар запихать. Так это… он тебе тут передавал кое-что.

Голос Крона был нестрашным. Не грозным. Заглушался чавканьем.

Может быть, отец на такое и рассчитывал.

– Говорит – если явишься, то сестер отпустит. А не явишься – ну, тогда пережрет всех до единого. Там уже, к слову, костер зажгли, овощи приготовили…

И на лук мой косится. Мол, ага, ага, давай, стреляй.

Наверняка ведь его сюда в наказание какое-нибудь прислали.

– Что бы сделал ты?

– Чего?!

Оторвался от жаркого, уставился на меня прищуренными глазками. Даже жир с губ вытер.

– Что бы сделал ты? На моем месте?

Божок хмыкнул. Пожал плечами.

– А не пошел бы. Тут, конечно, к вечеру весь остров сплющат – и великаны, и титаны, и чудовища. Но сбежать-то, наверное, можно.

– Хорошо, – сказал я. – Передай ему это.

– Что передать?

В ответ я посмотрел на Амалфею: мне прискучил разговор.

Очень скоро божок покинул берег бегом, невнятно ругая «проклятое отродье» –непонятно, то ли козу, то ли меня.

Я встал. Отряхнул песок с бедер, со шкуры черного леопарда, по которому однажды не промахнулся…

Интересно – что чувствует стрела, которая так долго летела к цели, а теперь – вот-вот и поразит ее?

Наверное, одно. Стремление попасть.

– Ты все-таки идешь? – шепнул голос из-за плеч. – Напрямик, в ловушку? Зная, что может быть… там?

– Да, – ответил я впервые. – Я иду. Иду на Олимп.

– Но почему?! Почему – так?

– Потому что Крон не знает, для кого это ловушка. Потому что я понял. Потому что я долго учился не промахиваться…

Песок запел свою сухую, тихую песнь под ногами.

– Потому что это ты, Ананка моя.

* * *

На площадке перед Олимпом было глухо. Горели костры – на них готовились блюда, которых никто не касался. Благоухали сосуды с медовым вином – к которым никто не притрагивался.

Титаны прятали глаза. Светлоусому Япету еще приходилось унимать сынка – голубоглазого Прометея. Предвидящий хватался за голову, шептал: «Как мы можем позволить такое!»

– Цыц, – с сердцем выдал вещий Япет. – Не тебе о путях Ананки судить.

И спрятал глаза, как все – чтобы не смотреть туда, в центр площадки.

Три девочки, уже входящие в возраст девушки. Двое мальчишек – старший пытается рассказать младшему какую-то историю про лошадей. И мать – с пустым, отрешенным лицом, в разорванных одеждах. Глаза-звезды потускнели, лицо – в царапинах, и тихая песня – безумная – слетает с губ.

Мужа с пира жена зовет:

Заплутал средь хмельных друзей.

Плачут дети, угас очаг –

Возвращайся, хозяин, в дом…

Мать не видит детей. Не видит дочерей: рыжая худышка Гестия обнимает высокую, светловолосую Деметру. Младшая, Гера, гладит материнскую руку, шепчет: «Мама, не надо опять эту песню, давай я лучше другую…»

Не видит сыновей. Зевс сжимает зубы, цедит, что вот, ему бы только вырасти, а он бы этого гада, он бы… Посейдон кивает и подтверждает: еще как, да. Вместе.

Мать не мать – она жена, зовущая мужа с пира.

Муж с пира возвращаться не собирается. Муж собирается на пир.

Крон Криводушный, сын Урана, Повелитель Времени, расхаживает по площадке. Спокойный, довольный. Бросается распоряжениями: тут нужно бы топлива в костры подкинуть, а тут – еще баранов прирезать. Обещаниями тоже бросается: ничего, мол, братья и сестры. С кем не бывает. Вот кончится сегодня все и заживем, заживем!!

А титаны и титаниды прячут глаза, будто не Крон перед ними – безумный Уран, ввергавший детей в пасть Тартара.

Будь их воля – они заткнули бы еще и уши. Чтобы не слышать отрывистых фраз, которые вырываются изо рта предводителя.

– Думала убрать меня… ха! Да я ее саму… свиток ее… в пепел… А ты ее послушала – на кой?! Обманула тебя, она и меня так же, с этим пророчеством. Ну ничего, я знаю… у меня теперь есть, чем… вот только это кончится…

А это всё не кончается.

И ожидание становится вязким, и у Крона заостряются скулы, и Повелитель Времени, гневно вскрикивая, подгоняет мгновения, как непослушных овец: когда же, когда же… скоро?! Какое там скоро!

Вглядывается в лица с опущенными глазами. Где – этот, который воплощенное пророчество?!

Где тот самый сын Времени? Где – Климен?

…нет его.

Пророчество коварно. Оно прилетает из ниоткуда, из невидимости.

Вдруг.

Мелькнуло в воздухе мгновение. Ужалило. Пропало, подмигнув искристым бликом.

Крон, вскрикнув, схватился за плечо. Сквозь пальцы брызнул ихор – солнечными лучами полыхнул в воздухе, рассыпался потерянными для времени минутами.

– Что это, мама? – прошептала Гестия, оглядываясь.

– Что это? – выдохнул, хмурясь, Зевс.

– Что… – далеким эхом простонали титаны.

Вторая стрела мелькнула в воздухе рыбкой. Или нет, не вторая. Та самая стрела, только прилетевшая во второй раз.

Опять из ниоткуда.

Высвистела в воздухе насмешливую песню, с беспощадной меткостью воткнулась в бедро Времени.

Время рыкнуло, зашипело сквозь зубы, нетерпеливо огляделось по сторонам, растрепывая волосы по ветру.

Время поймало третью стрелку – легкую, полную веселой злости – под лопатку – и нырнуло вперед, ловя скрюченными пальцами воздух.

– Кто? Кто посмел?! – вопль копьем вонзился в невинное вечереющее небо. – Кто посмел?!

– …ты хотел меня видеть, отец.

* * *

Я не прятался – ступал медленно и твердо, глядя ему в лицо. Нецарский сын, пастушок, выращенный на Крите нимфами. Перепоясанный шкурой черного леопарда. Со старым луком в руке. Босиком – мне просто привычнее так, когда ступни чувствуют крепкие кости матери-Земли, которая за что-то на тебя, отец, сердится.

Амалфея шла рядом и выступала куда более царственно. В бороде у нее застыл цветок ромашки, взгляд полыхал угрозой, а рога она несла с таким достоинством – куда там моему истертому луку.

Куда там белой стрелке, для которой не нужно колчана.

Смешное, наверное, и нелепое зрелище: пастух-лучник вместо героя из пророчества. Мне бы, может, жениться на Метиде, взять у нее приличную одежду, заявиться к тебе с хитроумным планом… глядишь, в песни вошел бы.

А так – братья смотрят пораженно: это еще что? Спаситель наш, что ли?! Сестры аж глаза прикрыли, только одна, рыжая, впивается взглядом. Мать напевает песню, улыбаясь отвлеченной улыбкой – будто нет меня.

Титаны, наверное, смеются про себя, только вслух почему-то забывают. Расступаются, будто за мной по пятам не коза, а эта самая… которая из-за плеч. Которая врала, что ось мира вращает.

– Вот какой, значит, – улыбка у него – кривая. Лезет на лицо убийственным серпом. Наверное, как тот, который ему Мать-Гея выплавила.

Я не умею так улыбаться – а значит, мы непохожи с ним, пусть у него тоже острые скулы, и глаза черные, и волосы, нетронутые сединой, ползут на плечи.

– Что, воин, – весело спросил Крон и показал белые зубы. – С луком на безоружного, а?