С Лиссой-безумием.

«Скоро. Скоро. Скоро», – выстукивает сердце.

Я поглаживаю ладонью еще две части своей армии. Важные части.

Оружие.

Лук и стрелу.

Или только…?

Во что ты хотела сыграть со мной, бабушка? В «попробуй, научись?» или в «попробуй, разберись?» На догадливость меня проверяла или на что другое?

– Маленький Кронид… хочешь – я расскажу тебе сказку? О мальчике, перед которым его отец разложил разное оружие. Меч, копье, дротик, секиру … О мальчике, которому дали возможность – выбрать себе одно оружие из нескольких?

То, с чем сумеет совладать. Сумеет рассмотреть. То, что ближе ему.

Одно из… двух.

Знать не знаю, как там они выглядят – воплощенные пророчества. Может, у них постоянно голоса из-за плеч раздаются. Женские голоса, чем-то похожие на голос той, которая бабушка.

Мягкие, вкрадчивые, тихие.

Со мной вот бывает, правда, чаще – во сне. То есть, на границе между сном и пробуждением. Неудобно – аж спросить некого: к ним такое является?!

Я, правда, никогда не отвечаю. Я, например, слышал сказочки про подземных тварей, которые появляются на порогах людских домов. Шепчут, зазывают, манят. Ответишь им раз – всю кровушку высосут. Так что спасибо, я так послушаю.

Если, конечно, вдруг полезное чего скажет.

Легкая, светлая стрелка из адамантия. Которая выплавлена Геей из себя. Старый, обшарпанный лук. Скованный сыновьями Геи, Циклопами. В подарок отцу.

Лук – в подарок небу…

Бабушка, играла ли ты с Атой? Или ты решила поиграть со мной – в первый раз?

– У тебя нет лука со стрелами, – шепчет, шелестит невидимый голос. – У тебя есть лук. И стрела. И выбор. Решай скорее, маленький Кронид… Оружие может быть одно. Только одно…

Раньше она – та, что за плечами – никогда не торопила.

Значит, уже скоро. Значит, уже почти что сейчас.

* * *

Песок шуршал под ногами, кольцами обвивался вокруг щиколоток – жаркий, полуденный. Шипел: «Не пущу!» – в сандалии забивался и колол пятки. Наивное препятствие – ненадежная стража от нахального юнца, решившего понаблюдать – пошпионить.

Песок я преодолел легким рывком, а потом распластался, припал животом к горячей груди холма. Посмотреть было на что.

Нереиды плескались в укромной бухточке. Подбрасывали ракушки, сплетали венки из водорослей. Водили хороводы, пели протяжные песни, струя по ветру длинные волосы – черные, с зеленью, с золотом, с серебром…

Тянули руки из воды – манили потаенным. Окунались в сияние волн, в блики солнца. Махали Гелиосу, приветствовали невидимых соглядатаев, вроде меня: «К нам, к нам, к нам!»

– Радуйся, милый.

Левка все-таки заметила – откуда я обычно подкрадываюсь, посмотреть на красоты ее сестер. Оказывается, она тоже подкрадывается неплохо.

Она и смеется тоже неплохо. И танцует, и манит за собой, к уютной лагуне с прозрачной водой. Рассыпает мелкие, серебристые бусинки смеха, бросается расчёсывать мне волосы, шепчет – как рада меня видеть, и венок с белыми цветами расползается по ее плечам, когда я тяну ее к себе.

Только вот танец сегодня – слишком ломанный, ее пальцы в моих волосах – дрожат, из улыбки какая-то сволочь радость выпила.

За два года, что прошли с нашего знакомства – тогда она как раз танцевала на берегу, только в одиночестве – я не видел ее такой ни разу.

«Вот всё и началось», – вздыхает необозримое, золотящееся под солнцем море.

– Ты плакала?

– Да, милый, – улыбнулась, благодаря за заботу. – Гипнос, насылающий сны, бывает слишком жесток. Я видела сегодня во сне бурю. Гибнущую птицу между бешенством воды и бешенством неба. Птица металась… пыталась избежать своей судьбы… но судьба все равно настигла. Она, наверное, неотвратима, судьба.

Я пожал плечами. Хотелось бы надеяться, что Крон-то от своей не уйдет. От меня.

– И я подумала… подумала: на что некоторые готовы, чтобы избежать судьбы? Готовы жертвовать всем вокруг себя. Истреблять все вокруг себя… может быть, если бы они не пытались сбежать от нее – Ананка была бы к ним милосердна?

Пальцы ее перебирали мои волосы, мешая – жесткие черные пряди с текущими серебристыми…

Теперь они все боятся, что, если не помогут Крону – он ударит по их детям. Даже морские старцы. Даже мудрый Нерей, который ни разу не видел меня – но зато видел дочь, а титан-старец ведь читает по глазам.

«Попроси у него подарок, – сказал вещий старец, кусая губы – ему тоже не нравилось предавать. – Попроси у мальчика-лучника… того, который зовет себя невидимкой… попроси у него один выстрел. Один его выстрел».

– Хочешь – я подарю тебе что-нибудь, Левка? – спросил я тихо. – У бедного лучника ничего особенно нет. Но хочешь – я подарю тебе один свой выстрел?

Левка тихо заплакала, уткнувшись в свои волосы, занавесившись серебром, будто причудливое дерево, укутавшееся листвой.

Мы никогда не говорили с ней о том – кто я такой. Я не называл ей того, другого, отравленного предназначением имени.

Но дочь вещего старца тоже умеет читать по глазам.

«Он убьет нас, – шепнула она взглядом, и прибой зашептал за ней – так же испуганно и глухо. – Он явился к отцу и сказал, что будет убивать по одной моей сестре – в день, если мы не поможем ему. Если не найдем, если не… сделаем что-нибудь для того, чтобы он победил. Что будет швырять нас в пустыни, в Тартар, в вулканы… что отцу придется видеть это. Он говорил так всем».

– Хорошо, – сказал я, и Левка дрогнула, взглянув на меня – отчаянной бирюзой.

Хорошо. Отец доигрался с Лиссой-безумием. И заигрался со страхом. Скоро даже сами титаны не захотят воевать с тем, кто его свергнет.

– Хорошо?!

«Он уже забрал Главку и Кимо…»

В грот, где мы сидели, глядя на ласковую воду, долетали песни нереид – протяжные.

Жалобные, прощальные.

«И тогда твой отец рассказал ему о своих догадках, – отозвался я, тоже глазами. – О своих вещих догадках. Обо мне. О лучнике-невидимке».

Дзынькнула, оборвалась тетива внутри. Затопила волна облегчения – наконец-то.

Странно, что Крон еще не навалился на Крит со своими подручными.

– Это потому, что он боится пророчества… – шепнул за спиной тот самый, непонятно чей голос.

Ну да. Боится, что встретится со мной лицом к лицу в бою – а пророчество возьми да и сбудься. Так что надо бы соломки подстелить.

«Здесь соглядатаи, – она прижималась ко мне и запрокидывала подбородок, чтобы разговор был – взглядами. В глазах – плескалось бирюзой отчаяние. – В округе его соглядатаи. И он позовет тебя к Олимпу. А я должна…»

Я знал, что она должна. И знал, чего она не может. Предательство для чистой нереиды – яд.

А я, наверное, должен сейчас от судьбы бегать…

– Наши встречи были хороши, – сказал я, целуя ее. – И я дарю тебе свой выстрел. Один свой выстрел. Делай с ним что хочешь.

Вложил в ее пальцы легкую стрелку из адамантия. Слегка сжал – она сопротивлялась, так что мне пришлось приложить усилие. Улыбнулся тревоге – бескрайней и глубокой, плещущейся в ее глазах.

«Безумец…» – шептали глаза.

– Безумец… – простонал голос из-за плеч. – Ты идёшь в ловушку!

– Да, – согласился я весело и встал. – Иду.

Ушел, не прощаясь – кивнув Левке напоследок. Не обещая вернуться – потому что кто там знает, куда ухожу. Мойры, которые на Олимпе плетут свои нити – они, наверное, знают.

А может, и нет.

В ловушку меня пригласили, когда я задумчиво рассматривал два своих оружия на морском берегу. Крутил их в пальцах, сравнивал. Шептал под нос фразы из памятного разговора: «Стрелы тебе не нужны…», «У тебя – стрела…»

И одна из фраз начинала казаться тусклой, лживой.

А божка этого я даже сразу не заметил. Тем более что он наткнулся на мой отряд копейщиков. Только когда божок с ругательным воплем в третий раз пробежал мимо меня, преследуемый злорадно мекающей козой, – поднял взгляд.