Прополос – указывающая пути. И значит – лучше других эти пути знающая.

Бесстрашно, бесстрастно ходящая по тайным тропам, безошибочно выбирая нужную.

Чтобы указать.

Но путей десятки, сотни, тысячи, они ветвятся, переплетаются и бегут, и свиваются в бесконечное полотно, над которым рассеянно щелкают ножницы Атропос – и даже самые мудрые не всегда знают, по какой тропе шагнуть.

Тропы темны.

Какой путь ты хотела бы озарить своим факелом, о Дадофора [2] ?

В колдовском огне проступают разные знаки. Сколько ни вглядывайся – увидишь новое. Отшвырнешь три тысячи разных толкований, и потом все равно гляди – ошибёшься, потому что Ананка прихотлива.

Любит играть с огнём.

Ананка не даёт ответов – что делать. Уничтожить или спасти, Сотейра [3] ?!

– Какую истину хочешь увидеть, о Прополос? – шепчут ярко-алые губы под вуалями там, в зеркалах.

Зелья многообразны, как пути, как знаки в огне, как змеи по весне и лунные травы, поднимающие голову ночью. Одурманят врагов, приворожат возлюбленного. Покажут неясное, зыбкое, трепетливое будущее...

Беснующиеся рати, царь на золотом троне – черные волосы, черные глаза, холодный взгляд, и черные перья на серых камнях, и переломленный факел в водах Стикса.

Светлый зал, и льстивые улыбки, и царь на золотом троне – черные волосы, черные глаза, усталый взгляд, и юнец с луком, и тень пророчества за спиной.

Алые губы под вуалью кривятся печально. Не хотят произносить ответ.

«Нет, не что будет. То, что могло бы быть. Что должно было быть…»

Что вернее?

И почему это видится мне в дымах предсказаний – не предсказанное никем. Отчего приходит в знаках огня – никем не прорицаемое?

Словно полустертое, забытое сновидение, отсеченная нить, ускользающая между пальцами – размытое лицо, черный пёс, встающий за чьими-то плечами и упорный, лезущий на губы, немыслимый шепот.

– Повелевай, Владыка.

Мир извивался, трясся, рычал, скалил клыки в безумном бешенстве. Казалось – захлебнется в истошном яростном визге, начнет раздирать собственную плоть – дикий пёс, которого вот-вот сдавит безжалостная рука, напялит ошейник, потащит… Куда потащит – мир не знал, но хрипел и рвался назад, на свободу, в пене, в ужасе – дрожь волнами пробегала по Стигийским болотам, сотрясала ивы Коцита, заставляла подпрыгивать валуны на Темных Областях.

Тени стенали и табунами носились по полям асфоделя – не желали утешения, желали им самим неизвестного, неясного… Тени обезумели три дня назад, когда к отцу доставили сосуд Мойр, а он пренебрег им – и с тех пор мир словно выпил из чаши неразбавленного Хаоса. Прошли три дня, и на мир пало ярмо правления – а тени всё не желали успокаиваться. Тревожились, желали судов.

Новоявленному царю было не до судов. После возвращения из дворца Эреба Перс почти всё время проводил в своем дворце. Осваивался с приобретенной властью – те, кто хотел свергнуть нового царя, отступили, как только он вышел из обители Звездоглазой Нюкты. Словно незримая сила дёрнула за поводок.

Бунтовщики ушли – остался воющий, не желающий смиряться мир. В бессильной ярости пытающийся хватануть руку, сжимающую его загривок.

И осталась – она, ждущая на перекрестке, неподалёку от зева Тартара, глядящая в мирно журчащие воды Амелета.

Кровавые губы чуть шевельнулись, и два призрачных тела склонили головы, когда она обернулась и сделала шаг навстречу.

– Ты звала, – сказал он тяжело и хрипло.

Звуки не хотели рваться наружу, лезли – сиплые, сдавленные. Искореженный, передавленный серебряный рог. Раньше Перс умел петь – и за это его полюбила титанида Астория, которая любила только звезды да полеты.

Только вот песни кончились. Отравлены, задавлены ядом, который проник сквозь кожу, хлынул в горло, глядит мраком из глаз. Отец, зачем ты поддался, – хочется спросить Гекате, но нельзя портить игру и выдавать себя.

И тот, который стоит напротив – ей не отец. Тело.

– Звала, – сказала она ровно. – Я долго искала – что может дать власть над миром. Над его волей. То, что сделает тебя Владыкой. Отец.

Он молчал и глядел настороженно – что хотел рассмотреть там, за туманной вуалью? Ее глаза были спокойны – все, и призрачные тоже.

Она смотрела на него – и слышала во взгляде отзвуки недодавленной, недодушенной боли Перса, сына Крии, и улыбалась – юная, таинственная, наполненная любовью к отцу.

Ядовитой, как кинжал в складках ее одеяния.

– Почему меня? – прохрипел он настороженно.

Она пожала плечами, и призрачные тела качнулись, всплеснули руками – кто знает?

– Потому что это сказал мне огонь. Потому что другие неспособны усмирить его. Потому что ты мой отец. Ты смог усмирить бунт…

Бунт вольного мира – отчаянный и краткий, потухший в тот же миг, когда вольный мир понял, кто в обличье Перса шагнул из дома Звездоглазой Нюкты.

Создатель.

– …кому как не тебе узнать потаенное? Подойди. Мир нужно примирить с тобой обрядом именно тут, на перекрёстке. Грань, где течет река Крона и бытие сталкивается с небытием.

Он поверил и шагнул вперед, когда увидел, как она возносит в руках сосуд с жертвенной кровью. Когда у ее ног по легкому мановению руки возник жертвенный треножник и клетка с трепыхающимися черными голубями.

И серебрящаяся чаша, наполненная живым, фиолетовым пламенем.

Шагнул ближе, встал на краю Амелета – швырнул вызов подземному миру, отчаянно пытающемуся сбросить чужака. Изломал губы в победоносной усмешке: ты проиграл, мир. Вот она – моя-не-моя дочь, поддавшаяся обману и знающая, как накинуть на тебя петлю. Встречай своего Владыку.

Геката улыбнулась навстречу – мгновенно и остро. Подумала: ты все же немного неуклюж, не-мой отец. Наверное, еще не освоился с захваченным телом.

Сейчас мы проверим это. И мое мастерство тоже.

Я не знала, куда можно применить этот яд – теперь знаю.

Кинжал порхнул в воздухе – нежнее былинки, легче бабочки, собирающей нектар с цветов на поверхности. Игриво клюнул титана Перса в шею – тот замер и с недоумением потрогал место укола.

Наверное, немного зудело – и всё.

– Яд? – спросил, почти по-доброму усмехаясь.

Черной, эребской улыбкой.

– Не совсем, о Первейший, – ответила она тихо и ровно. – Просто тебе теперь очень хочется пить.

Неодолимая, невыносимая, иссушающая жажда, сваренная в котле из песка пустыни, и корней ядовитых трав, и слюны богини голода, и яда стигийских чудовищ, которые приползают ко дворцу молодой богини просто так – поболтать.

– Ты… – он хватанул себя за горло, словно пытаясь удержать. Вцепился скрюченными пальцами в грудь, раздирая плоть. Но Амелет был сильнее – Кронова речка, подарок Повелителя Времени подземному миру, вкрадчиво напоминала о себе, невинное бульканье разрослось в настойчивую музыку: тебе почему-то очень хочется пить, пить, пить, пить… так приди и выпей!

То, что было внутри – черное, многолапое, хищное и древнее – противилось отчаянно – но тело с недодавленной, недодушенной волей победило – рванулось к ледяным водам, жадно припало губами.

Геката смотрела, как тело ее отца захлебывается ледяным ядом Амелета напополам с проклятиями. Как пытается отойти от воды – и невыносимая жажда тащит назад.

Дрожь появилась в руках тела, подламывались колени, в кудрявых черных волосах осторожной паутинкой замелькала седина. Тело тряслось и булькало, все утоляло неистовую жажду.

Между глотками почти не слышно было шепота.

– …на что рассчитывала? Титаны бессмертны. Воды Амелета… надолго не удержат…

Тогда она подошла. Юная богиня перекрестков, скрывающаяся за вуалями. Никто по сравнению с великим древним, который бился сейчас, пойманный в сети из тела ее отца.