И богиня вздрагивает, отпускает Персефону, и я чувствую теплые руки, аромат нарциссов, шепот: «Сейчас, царь мой, сейчас, ты только не уходи теперь…»

– Нектар и амброзия! – доносится над головой. Вскрик сестры – той, которая Гестия. И смешочек Владыки… который не Владыка:

– Это какие нектар и амброзия? Эти, что ли?

Густой сладкий аромат разливается в воздухе вместе с женским плачем и звуком бьющегося кувшина. Плач – это значит, мне не помочь, это значит – уже близко, значит – не шесть лет, не пять лет, нисколько лет…

Разбивается клепсидра. Летит, выплескивается черной жидкостью из горла на земляной пол. Кажется, кто-то все-таки вливает в меня благовонную жидкость – нектар это? Амброзия? Все равно выливается через рану в горле: Мом знал, куда бить. Он отпихивает Гестию: та попыталась встать у него на пути. Подходит и смотрит, как я бьюсь в объятиях у Персефоны, как пытаюсь поймать губами крупицу воздуха.

– Ну, – говорит почти что сочувственно, – хотите секретик? Вы в него ведро амброзии сможете влить. И ведро нектара! А ему не поможет, клятвопреступничку. На таких как он нектары с амброзиями и не действуют – до девяти лет смертной жизни положенной, то есть. Вот если бы потом…

«Потом» у меня нет. У меня становится даже всё меньше «сейчас». Там, на Олимпе, в старом, пыльном доме истертые ножницы раскрылись над нитью. Приготовились резать. Отправлять навстречу забвению.

Ножницам плевать, что я хочу жить. Отчаянно, с вечным холодом, вечным кашлем, вечной ломотой в костях – жить! Видеть Персефону, воевать, пасти овец, что угодно – жить!

Что угодно вместо тухлого глотка забвения.

Дохнуло холодом – не тем холодом, который вечный и от Стикса. Ожидаемым холодом – смертным.

Морозцем от черных крыльев... нет, от их тени. От серого плаща, наброшенного на спину.

– Прочь! Уходи отсюда, ты! Я не отдам его, не смей забирать его…

Высокий воин шагнул в комнату, просто и делово снимая с пояса верный клинок…

Шагнул. Застыл.

– Танат, не надо!!

– Ну, – протянул Мом, разводя руками, – понимаешь, братец, какое дело. Тут один клятвопреступничек чем-то неудачно порезался. Только и дел-то – пряди прибрать, правда?

Мома бог смерти, Железносердный, взглядом не удостоил. А умирающего с перерезанным горлом старика – удостоил.

Скрестились два взгляда. Угасающий – черных глаз. Пристальный – серых.

Привиделось вдруг: двое друг напротив друга, звенят клинки… потом подземелье, звук сырых падающих капель, тяжесть на плече: «Я должен тебе… невидимка».

– Что такое? – выпевает сладенький голос Мома. – Хороший знакомый? Дружок, может? Ну, долг-то все равно превыше всего. Давай же. Режь. Ты же вроде как не вправе отказаться. Да, братец?

– Не смей! Приказываю тебе! Не смей! Пошел прочь, подземный выродок!

Ананка моя… Кора. Вскинулась пантерой, пытается телом закрыть, защитить – будто от этого меча бывает защита. Гестия шепчет что-то сквозь слезы – не слышу, что… о чем еще я забыл?

О времени, которое кончилось. Ушло с теплой жидкостью из горла.

Щелкнули ножницы Адропос, легко перекусывая истончившуюся нить.

Мудрого, Щедрого и Милосердного. Странника. Криводушного. Клятвопреступника.

Жалкого старика с перерезанным горлом.

В объятиях богини.

Боли не стало. Только и остался – что холод. Да последние несколько нитей, связывающих тень с остывающим телом.

– Это приказ твоего Владыки!

Несколько прядей волос.

– Режь же, живо!!!

Прозвени, безжалостный меч смерти, пропой над головой – и…

…звякнуло железо. Пустым, нестрашным звуком. Не над головой – на полу.

Раз, потом второй раз.

Подскакивая и кувыркаясь, к ногам нового царя подземного мира подкатились две глупые железки.

Половинки клинка.

Самого страшного клинка в мире, переломленного надвое своим хозяином.

Будто лучинки, нечаянно сломанные игривым мальчишкой.

– Смерти больше нет, – тихо сказал Танат Жестокосердный, глядя в глаза брату – в широко распахнутые, мутно-зеленые глазки.

И потом только, задохнувшись от боли, упал рядом с клинком.

Была смерть, да вся вышла.

– А, – сказал Мом нелепо. Выхрипел горлом чуть выше: – А…

Смотрел на упавшего брата. На кинувшуюся к нему Гестию. На меч Таната – две половинки, небрежно валяющиеся на полу – цену непомерного усилия, отказа от своей сущности… На все, что угодно смотрел – даже на потеки на полу, которые, кажется, начинали серебриться.

Только на меня не смотрел.

На что там смотреть-то?

Вот поднимается, медленно вырастает за спиной Мома-Насмешника темная фигура того, кому дарована не-смерть. Не-смертность.

Бессмертие.

Черные волосы скользят, ложатся на плечи. Не сгорбленные плечи.

Пряди падают на молодое лицо. Скользят по острым скулам, обрамляют черноту взгляда. Задевают пустячную рану на шее, пачкаются в прозрачном ихоре.

И Мойры-старухи, надрываясь, вопят на своем Олимпе: «Поглядите на нить, на нить!!»

Перерезана нить. Только вот вьется. И сияет нерушимостью – второй раз не перережете. Ножницы только затупите.

Перерезана нить Ойтиса-огородника и Ойтиса-лучника, сварливого и мрачного. Нить Владыки Климена, Щедрого и Криводушного, перерезана еще раньше – росчерком Стикса. И остался только я.

Я, Аид-невидимка. Отец двоих сыновей и дочери. Любимый муж любимой жены. Воин, дурак и вор – потому что я украл у вас мое бессмертие, пряхи, и не собираюсь возвращать его обратно. Я останусь в этом мире.

Я удержусь.

Слышите вы, Пряхи?! Слышишь, ты – которая перестала со мной говорить и начала с другими? А ты – Мом-Насмешник, самозванец, севший на мой подземный трон – ты это слышишь?!

Еще и как.

Слышит, понимает, осознает. Вон, белые губы трясутся, взгляд – как у загнанного хорька: то ли прыгнуть, зубами впиться со злости, а то ли завонять с досады на весь дом, раз уж только это и осталось.

Перед Момом-Насмешником, заглядывая ему в лицо, стоит Судьба. Безжалостная, холодная – такое только раз за всю жизнь увидеть можно. От Судьбы не сбежать: Мом уж и так, и этак старается, поворачивается на месте, вот-вот мир изломает… Только куда сбежит подданный – от царя? Раб – от своего Владыки?

– В-в-владыка…

Что ты хочешь мне сказать, истинный сын своих родителей? Хочешь просить о милости того, кого в песнях нынче зовут Безжалостным? Взывать к человечности огородника по имени Ойтис?

Кажется, ты убил этого самого огородника, о Злонравный. Порадуйся.

Или, может быть, ты хочешь кары? Ее я могу тебе дать – что скажешь о водах Стикса? Или о Полях Мучений? Или о…

Но Мом не зря – сын Эреба и Нюкты. Эти всегда умели принимать решения.

Вот и божок злословия вместо того, чтобы молить, хлопается под тяжким взглядом Владыки на живот. И начинает извиваться, тоненько поскуливая, кажется даже – обращаясь во что-то склизкое и омерзительное. Протирает брюхом пол, завывая от страха и обмарываясь. Такое карать – запачкаешься. Тронуть – побрезгуешь. Тварь настолько жалкая, что и небытие не подаришь – недостойно.

Тварь, правда, знает лучше всех, чего она достойна. Мом-Злонравный, извиваясь, быстро выползает за дверь – и скулеж стихает в отдалении. Наверное, он потом будет бахвалиться – «Я так мерзок, что и Владыка растерялся!»

Он просто не знает, что приговор уже произнесен. И я не буду разить оружием.

У меня есть право.

А что на месте не покарал – так мне тут ни к чему кишки по стенам развешивать. У меня тут другое сейчас…

Смерть бьется в агонии на земляном полу дома смертного. Не может открыть губы – впустить хоть каплю воздуха. И женский пронзительный плач повис среди бревенчатых стен – это Гестия целует холодеющие щеки смерти, пытается согреть, как всегда…

Только мертвое не согреть.

Гляжу – будто в зеркало. Богиня обнимает умирающего, плачет в голос, зовет на помощь. Вторая богиня стоит в растерянности – не знает, что делать.

Только вот рана у умирающего не на шее – на мече. Глубокая, не зарастающая, по самой сущности проползла. И гадкие голоса – три голоса, прямиком с Олимпа залетели – начинают шептать внутри меня наперебой: «Э, что тут уже сделаешь? Сущность напополам. Сперва папашка крылья забрал, а теперь вот сам у себя, свою же сущность… э, Атропка, ножницы можешь выкинуть, пока новый бог смерти не родится! Э-э, спорить будем?!»