Накинул хитон.

Она осталась сидеть на кровати, подобрав ноги.

– Пока что не знаю. Но уходить нужно – пока они не заметили моего отсутствия и не обнаружили тебя.

Я кивнул. Подошел, покормил очаг сухим хворостом – дымок заструился в отверстие в крыше веселее, и медные отблески ярче заскакали по ее плечам.

– Они – это… Мом Злонравный? Ты говорила, что он теперь правит в подземном мире.

– Не только.

Ну да, Стикс же говорила, что меня ищут не только друзья. Интересно бы знать, кому этот Кронид еще успел напакостить.

– Мом хочет только власти, мой царь. А те, которых я опасаюсь… они хотят того, что ты делал всегда. Твоей помощи в начинающейся войне. Чтобы ты не промахивался. Забывая, что один удар – одно случайное попадание…

Стало холодно, и я подбросил еще веток в костер. Накинул поскорее теплую хлену на согнувшиеся плечи, утробно закашлялся. Да уж, боец… Плохо, должно быть, дела в мире бессмертных, если они ищут такого стрелка, как я. Какой, в самом деле, из меня помощник?

– Что будет, если вдруг? – спросил я, почти не слыша. – Если – попадание? Если я не проживу последних шесть лет?

Она закусила губу, и я понял – зря спросил. Будет – то же, что и у смертных. О чем поется в погребальных песнях: сперва явится Танат Чернокрылый, отсечет пряди безжалостным клинком, Мойры перережут непрочную нить смертного… потом – прямо по тропе, куда поведет Душеводитель Гермес, к Стиксу, ко дворцу Владыки Мома… который определит мне загробную участь. Интересно, какую? Может – вечное забвение на полях цветущих асфоделей. За время моих скитаний думалось – это не так уж и плохо. Куда лучше, чем не иметь возможности согреться, и задыхаться от кашля, и бояться, что тебя нагонит прошлое, о котором ты не помнишь, но о котором догадался. Думалось – забыть бы захлестывающие черные воды, которые так и мелькают в снах, и трясущиеся пальцы, и ломоту в поясницах, и постоянные, невесть откуда взявшиеся кошмары…

Иногда не-жизнь лучше, чем жизнь. Особенно если тебе нечего особенно помнить.

Теперь все иначе, конечно. Ее я забывать не хочу.

– Они… они готовы сделать так, чтобы ты опять пожертвовал собой, потому что смертному идти туда… туда, на Флегры… они готовы жертвовать – а я нет. Пусть они ищут других лучников, а мы уйдем. Я отдам тебе шлем невидимости… найду, где скрыть тебя, нужно будет подождать только шесть лет, и никто из них… никто из них…

Прорвало все-таки. Я смотрел с недоумением, как она стискивает кулаки, как задыхается, даже глаза слезами сверкают. Не понимал – о чем она говорит, кроме того, что, кажется, теперь мне и друзей нужно остерегаться. Или кого там – родичей? Ну, значит, и их тоже. Значит – быстро собрать немудреный скарб: отыскать лук, который где-то то ли в сарае, то ли в кладовой, взять сумку, посох – спина болит, опираться придется… Сказать – веди, моя Ананка, чего уж. Я три года скитался, проскитаюсь еще шесть, скажешь под невидимостью – буду под невидимостью. С Ананками не спорят.

Только сначала успокою ее – скажу: не бойся ты так, главное – не плачь. Конечно, мы подождем и никто нас не найдет.

В дверь постучали. Странно, что Аргус голос не подал – мелькнуло в голове торопливо. Персефона подхватилась на кровати, заворачиваясь в одеяло, обрисовала губами – не открывай…

Я и сам не собирался. Повернулся, взглянул на серебристый шлем, лежавший на столе – как, выручит, скроет ли под невидимостью двоих?

Второго стука не было. Только из очага вдруг выметнуло сгусток пламени – будто расцвел диковинный цветок. Скрывавший девушку в середине.

В руках у девушки был сосуд, волосы пылали – будто от пламени, а по носу разбежались мелкие и яркие укусы огня – конопушки.

– Фух, – сказала девушка. – А я вам вот нектара принесла. Хотите?

Поставила на стол сосуд и мимоходом просияла улыбкой на весь огородничий дом.

– Радуйся, брат.

– Э-э, - сподобился я в ответ. Помимо воли дернулся поближе к двери. Не знаю, может, у этого Кронида каждый день на глазах из очагов женщины выходили – у огородников и лучников с этим делом хуже.

С меня на сегодня одной зеленоглазой невидимки хватит.

Ананка моя, к слову, стоит настороженно и смотрит хмуро.

– Гестия. Кто еще знает, что мы здесь?

– А кружки где-нибудь есть? – осведомилась улыбчивая и недоуменно покрутилась вокруг. – У тебя хороший дом, брат… Нет, где я – никто не знает, а где ты – тоже, кажется. Может, если только Гера – она тоже умеет слушать очаги – но они с Ифитом хотели отправиться на другое Состязание, так что вряд ли.

– А твой…

– Он трудится.

Не знаю, о ком они сейчас говорили. И почему-то не стремлюсь узнать. Застыл, перевожу беспомощно взгляд: эта вообще – она кто? Она зачем сюда? Я слышал о Гестии, богине домашних очагов. Только… и впрямь – зачем?

Неужто просто вот нектара напиться принесла?

– Я не отдам его им. Ты слышишь? Я не отдам его на Флегры! Пусть что угодно, пусть война, пусть… ты видела – как он стреляет? Ты видела, что он… что с ним сделали воды Стикса, ему нельзя туда, он не проживет там минуты, даже под невидимостью…

Губы у моей Ананки искусаны вконец. Голос прерывается, пальцы сжаты в кулаки. Только эта, Гестия, не особенно тревожится – вон, порылась, кружку нашла.

– Ага, – сказала, распечатывая сосуд. – Я тоже так думаю. Не тревожься, я не стану вам мешать. Но сюда скоро придут – поздравлять брата из-за его ученика. Позовут на пир… Нужно как-то сделать так, чтобы он на пир не попал, а подозрений бы не было, понимаешь? Чтобы никто не удивлялся, что он вдруг пропал. Вот сейчас мы – немножко нектара, чтобы брат согрелся. А потом уйдете, ладно? Под невидимостью. Потому что там сейчас такая неразбериха из-за этого чудовища! Юношу этого чествуют, и никто не понимает, куда делся старый Ойтис. И ведь кто-то может догадаться…

Буль-буль, – полилась ароматная жидкость в кружку. Моя воинственная Ананка, кажется, немного угомонилась. Ослабила плечи, поправила покрывало, а то оно совсем сползло.

– Ты… нас не выдашь?

– Ну, конечно, нет, я же люблю брата, – и маленькая богиня обратила ко мне смеющийся взгляд. – Я вам помогу – только надо спрятаться побыстрее…

Во дворе раздался гавк Аргуса. Одинокий и оборвавшийся тут же.

Тук-тук – постучались в дверь. Я оглянулся на богинь – обе замерли. Напряженно покачали головами: не открывай. Эта, как ее, Гестия, еще обрисовала губами: может, это на пир, гонцы…

Очень может быть, что и гонцы. Тот, который распахнул дверь (второй раз решил не стучаться), выглядел вполне себе как гонец. Рыжий, наглый такой, глазки мутные, усмешечка глумливая. Не знаю, правда, кто таких гонцов посылает.

Разгневанные Мойры, наверное.

– Вот я тебя и нашел, – улыбаясь гнусненькой улыбкой, пропел Мом-насмешник. – Радуйся, Владыка!

И холодный клинок с размаху полоснул по горлу.

* * *

Женский крик сверлит уши – настойчиво, неотступно. Это кричит моя рыжеволосая Ананка – и пытается вырваться, оттолкнуть чужие руки, но руки держат крепко, только лицо у богини Гестии совсем что-то белое, а может – это просто кажется…

Может, оно белое по сравнению с моими пальцами – они все в черной густой жидкости, я снова захлебываюсь водами Стикса, только теперь – кипящими: вскипятили, залили в глотку, и вот я уже плююсь теплой чернотой, и она льет по пальцам, и мне холодно, холодно, холодно, и я бьюсь на полу своего дома и скребу пальцами по земляному полу, и захожусь булькающим кашлем – последним.

Наверное, у меня осталось мало времени, а потом придет оно – забвение. Хотел – получи, приперлось нежданно-негаданно. Только вот что делать с моей Ананкой, которая бьется там, в чужих объятиях? Найти взглядом, губами успокоить, богине этой… сестра она мне или кто? Богине сказать: уведи ты ее, не надо ей видеть, пусть…

Сказать не получается – в горле поселился вулкан. Булькает, клокочет, исходит черно-алой лавой на пол. Получается только – что-то изобразить губами, пока зажимаю ладонью кровавую рану на шее. Просипеть вдогонку невнятное: «Прости» – за что, не знаю, наверное, за что-то.