Региональный узел живки — Дуб.

И тогда рвануло.

Живка пошла по каналу с той стороны, сама, потоком, как вода в открытый шлюз, и меня отбросило спиной на камень. Круг в полу вспыхнул так, что я зажмурился. Сияние ударило вверх, до самого свода, потом опало, потом снова поднялось, ровнее.

/Русло сформировано./

/Приток к якорю: установлен. Мощность: 6% в сутки от объёма надела./

/Внимание: восстановление почвы надела 45-В начато./

Шесть процентов в сутки.

Я лежал на спине, глядел в потолок пещеры и считал сколько времени это должно занять. Через неделю уровень живки на четырёхстах десятинах поднимется до половины того, что у меня на участке. Через две недели сравняется. Через месяц перевалит. А главное, что я даже не буду от кого-либо зависеть. Не от поставок торфа, без визитов городских купцов, без графа с его свитой.

Наверх я выбрался ползком.

Через три дня Дорн примчался с выпученными глазами, размахивая своими бумагами.

— Мейер! Полтора процента! На четвёртом поле, там, где мы высадили мучник! Я взял пробы на трёх глубинах, я перемерил дважды!

— Знаю, магистр.

— Что значит знаю? Три дня назад был ноль! Откуда⁈

— Если бы живки там не было, то ничего бы расти не стало — сказал я. — Поэтому догадаться было нетрудно. Для меня самое главное, чтобы хоть что-то росло. Пейте чай, у вас руки трясутся.

Через пять дней взошли первые пробные посадки. Через восемь стало ясно, что торфяные пломбы можно больше не копать, потому что земля уже держала проросток сама. Через двенадцать я вывел в поле всех.

Пятьсот человек в один день.

Я до сих пор помню это утро. Рассвет, туман по низинам, и по дороге от Преславицы к четвёртому полю идёт народ. Мужики, бабы, подростки, старики. У каждого мешок с проростками через плечо и палка-сажалка в руке, потому что лопат на всех не хватило и Иржи за неделю дал указ настрогать пятьсот заострённых кольев.

Радован стоял на телеге с ведомостью и орал, разбивая людей по бригадам. Ванда с бабами варила на трёх кострах. Стась носился между рядами с кружками воды, набранной из бочонка.

К вечеру мы засеяли шестьдесят десятин.

За неделю добили до двухсот.

К концу второй недели под мучником стояло всё, кроме дальнего клина у выселок, который я нарочно оставил под для небольшого сада по выращиванию медицинских трав для старика Луки.

А потом поле взошло.

Письмо из Земельного Бюро пришло на исходе третьей недели.

Радован притащил его в кабинет с таким лицом, будто нёс гадюку.

— Из Острога. С двумя печатями. Войцех, если это опять инспекция…

Я сломал печати и стал читать.

Бумага была длинная, на четыре страницы, и первые две я продирался сквозь официальные речевые обороты, как через ольшаник…

«Комиссия Имперского общества естествознания под председательством действительного магистра Дорна провела натурные испытания изумрудного катализатора на землях центрального округа и фронтира. Комиссия установила: длительное внесение катализатора приводит к необратимому истощению почвы на четвёртый и последующие годы применения. Обнародование результатов отложено до рассмотрения в столице. Впредь до особого распоряжения выдача катализатора землевладельцам фронтира приостановлена.»

Дорн смог это сделать! Магистр всё-таки продавил свою комиссию, и она дала заключение против того, на чём тридцать лет Общество получало значительные деньги от империи.

Дальше шла третья страница.

«Культура, поименованная заявителем „мучник“, по итогам испытаний и на основании протоколов, представленных действительными магистрами Дорном и Крамер, внесена в Имперский реестр возделываемых культур за номером двести семнадцать. Правообладателем записи признан землевладелец Войцех Мейер, надел сорок семь дробь два. Культура допущена к свободному возделыванию на землях империи с отчислением в казну установленной доли.»

Я откинулся на спинку и уставился в потолок.

Двести семнадцатый номер. Между тыквой обыкновенной и мятой полевой, надо думать.

— Ну? — Радован приплясывал у стола. — Что там? Войцех, не молчи, у меня сердце сейчас остановится!

— Читай сам.

Он схватил бумагу, впился глазами, и я видел, как он доходит до третьей страницы, потому что у него медленно отвисла челюсть.

— Двести семнадцать, — прошептал он. — Войцех. Ты в реестре.

— Мы в реестре.

«Четвёртая страница была короткой. Земельное Бюро выражало землевладельцу Мейеру признательность за содействие продовольственной программе в военное время и уведомляло, что испытательный срок по наделу сорок пять дробь В снят досрочно.»

Внизу стояла подпись Ганса Шредера и приписка от руки, мелким аккуратным почерком: «Я до сих пор считаю, что за месяц это невозможно. Приеду смотреть сам».

Тучницу я посадил в начале четвёртой недели.

Не для красоты. У меня в голове с того самого дня на площади, когда глашатай орал про голодную армию, сидела одна мысль, и теперь под неё наконец появилась земля.

Позвал я Бреннера.

Мы сидели вечером в кабинете, на столе стояла миска с мукой мучника, миска с семенами тучницы, кувшин молока и плошка топлёного сала, и сосед мой глядел на этот натюрморт с явным подозрением.

— Ты меня, Войцех, зачем звал? Вижу, что чекушку не поставил даже!

— Ты в армии сколько отслужил?

Бреннер помрачнел.

— Двадцать пять лет.

— Расскажи, чем кормят наших солдат?

Он посопел, потом махнул рукой и налил себе молока.

— Сухарями, — сказал он. — Сухарь ржаной, чёрствый, его в воде размочить надо, а вода не всегда есть. Крупу возили в мешках, крупа сыреет. Мясо солёное, от него пить хочешь так, что удавиться можно. — Он покрутил кружку. — Всё это в обозе. Обоз идёт три недели, дороги разбиты. Половину дорогой сгноили, четверть разворовали. До нас доходило хорошо если четверть.

— А если бы у тебя в подсумке лежала штука размером с ладонь, весом в четверть фунта, и она бы тебя кормила целый день?

Бреннер поставил кружку.

— Это как?

— Вот это мы с тобой и будем выяснять.

Возились мы полтора месяца.

Первым делом я посмотрел на всё это через Взор Фермера, и вот тут выяснилось интересное. За лето навык у меня подрос так, что система перестала отделываться общими словами.

/Мука мучника. Крахмал: 61%. Белок: 14%. Жиры: 3%. Влага: 8%./

/Тучница сизая, семя. Белок: 29%. Жиры: 41%./

/Расчёт суточной нормы для мужчины при тяжёлой нагрузке: недостаточно жиров./

Раньше она мне такого не показывала. Раньше было «питательная ценность сопоставима с бобовыми», и крутись как хочешь.

Дальше пошла работа.

Жир из тучницы мы били на маслобойке, которую Иржи собрал за три дня из бревна, клина и рычага, и первую партию масла испортили, потому что грели слишком сильно и оно пошло горечью. Вторую партию отжали холодным способом, и получилось густое зеленоватое масло с ореховым духом.

Белок брали оттуда же, из жмыха, оставшегося после отжима. Мололи его в муку и добавляли к мучниковой.

Топлёное сало добавили для калорий и для того, чтобы масса лепилась.

Соль. Сушёная зелень, потому что без неё на одном крахмале люди начинают болеть, я это помнил хорошо, хоть и не мог объяснить Бреннеру про цингу так, чтобы он поверил.

И щепоть сушёной пыльцы солнечника, которую я добавил на восьмой попытке от отчаяния, потому что первые семь партий плесневели на четвёртый день. Плесневеть перестало.

Форму искали долго.

Сначала я хотел прессовать в капсулу и даже пробовал набивать смесью пустые скорлупки от коробочек мучника. Красиво вышло, спору нет. Только скорлупа кололась в мешке, а вычищать её было мороки на полдня.

Плюнули и стали выпекать.

Ванда, если по совести, довела дело до ума не хуже нас с Бреннером. Она замешивала тесто круче, чем на хлеб, раскатывала пластом в палец толщиной, резала на бруски с ладонь и сушила в остывающей печи всю ночь. Получался тёмный плотный батончик, тяжёлый, как хорошее мыло, с ореховым запахом.