А в последний раз вот заявилась заплаканной. Прохлюпала, что Зевс сватает ее за Гефеста. Это ж надо – за вечно чумазого хромого кузнеца!

– С чего это он? – удивился Арес.

– Пытается задобрить сынка, – изломала губы Киприда. – Тот кует оружие и строит дворцы… А недавно он пытался подобраться к дочери Метиды. Она, конечно, отказала – странно, я-то думала, у нее мудрости хватает только на то, чтобы махать копьем! Ах, вообрази, а он пытался взять ее силой! Ну, конечно, она от него сбежала, отделалась порванным хитоном, а теперь вот Гефест в скорби, и вместо нее ему Зевс предлагает меня!

Какое-то время Арес просто слушал, не понимая. Потом ярость взметнула на ноги. Взвихрился за спиной гиматий, и меч влетел в руку – он сам не помнил, как.

Вскрикнула Афродита – от страха. И от восторга – потому что подумала, что он из-за нее…

Ее вскрик остался за плечами.

Все осталось за плечами, кроме вихря жгучего осознания, что Хромец посмел…

И желания найти.

– Если ты еще посмеешь на нее взглянуть…

Гефест оказался в сражении неожиданно серьезным противником: пропустил несколько ударов, потом взревел дурным голосом, полыхнул обжигающим пламенем, вынул из воздуха молот…

Арес принимал удары, не чувствуя их. Мысли занимало одно: добраться, достать до горла, сделать так, чтобы он никогда больше – никогда больше…

– Бездарно дерешься.

Слова отца – на голову, вместо водопада холодной воды.

Афина может постоять сама за себя.

У тебя завтра обручение.

Она скоро примет обет девственности – ты забыл?!

Ты опять проиграл.

* * *

«Свадьбе быть», – сказал на пиру отец.

И свадьба собиралась быть. Неспешно, основательно.

Арес не сопротивлялся. После обручения смотрел на все, словно со стороны – мойры, наверное, так смотрят. Как оно будет?

В груди наливалось, вызревало, выпестовывалось решение.

Говорят, есть особый плод. На крови, на слезах. Мать-Гея его вырастила, а когда и на чьих слезах, на чьей крови – того не говорят. Созревает плод медленно, а если взять в кулак – на сердце похож…

Решение тоже созревало – рядом с сердцем. Толкалось неторопливо – по сравнению с остальными, они-то как раз спешили.

Мать стала куда-то пропадать – по делам свадьбы, что ли? Возвращалась задумчивая, пела над очагом дивные песни – птицы слетались слушать. Отец в делах государственных по уши завяз – за почти месяц ни разу к своему пророчеству не выбрался. Попытаться обучить, или носом натыкать, или хоть поговорить – отцам ведь с сыновьями положено! Прятал взгляд.

Аполлон не являлся, не звал к нимфам.

Афродита перестала плакать – небось, рассказали про его подвиги с Гефестом…

Мом, тварь этакая, при встречах хихикал. Обещал скорый сюрприз.

Афину он не видел. Старался не видеть. Ата-сплетница рассказывала – она в ссоре с матерью. Та, будто бы, еще с той лидийской ткачихи сердится на дочь. Что поступила неразумно и убила ее на месте.

Арес полагал, что Афина поступила не разумно, но мудро.

Сражений не было, это огорчало.

В воздухе пахло отцовскими стрелками-молниями. Грозой. Не поймешь – откуда придет, когда разразится…

К исходу месяца Арес готов был сам уже идти к отцу. Трясти за шкирку, если потребуется. Орать: «Что там такое случилось в день того пира, на обручении? Что ты такое задумал? Сам сиганешь в Тартар? Или меня скинешь? Ты нашел, как обмануть Ананку? Ты решил начать войну? Что…»

Но отец пришел сам. Осунувшийся, спокойный. В его покои.

Без оружия, как приходил всегда, хотя… сколько мигов нужно, чтобы достать из воздуха Уранов лук?

– Ты не женишься на Коре.

Арес отвлекся от полировки щита – нужно было чем-то убить время.

– Что?

– На Коре. Не женишься.

– Почему?

– Потому что я так решил. Я отдаю ее в жены Аполлону.

Губы у отца странно дернулись, и последнее слово он почти выплюнул.

Сыну Зевса и богини Леты. Не равному по рождению Аресу, сыну Климена Олимпийского и Геры.

Клейма Кронидов.

Наверное, все примутся выть, что это позор для несостоявшегося жениха.

– Ясно, – сказал Арес.

– Ты волен выбрать себе жену сам. Кого угодно. Пусть даже… Афродиту, – губы дернулись еще сильнее.

– Ясно, – сказал Арес опять. Подумал – может, опять к щиту вернуться? Раздумал.

– Но если ты решишь мстить Аполлону или Коре – это вызовет мой гнев.

– Сильный?

– Достаточно сильный, чтобы найти для тебя подходящую кару. Ты понял, сын?

Арес посмотрел на отца с удивлением. Даже и так? Даже и до кары великой, грозной, ужасной. Да после того, как я тебе перечу на глазах у всех, по каждому поводу… сколько раз ты уже должен был скинуть меня с Олимпа?

Кое-кто даже помочь предлагал, я слышал.

И вот теперь, из-за свадьбы, из-за этой рыжей… так? Даже до угроз?

Впрочем, все, наверное, правильно. Это ведь позор. Оскорбление – невесту отобрали, отдали другому! Жениху положено быть оскорбленным, топать ногами, во всю глотку орать, что он не допустит.

Такое вообще-то и не прощают. Ты все-таки дал мне повод, отец.

Ты рад? Нет, вижу по твоим глазам, полным обречённости. Ожидания, что я нанесу удар. В спину, когда угодно, но нанесу…

По закону. По пророчеству. По Ананке.

– Я понял, – сказал Арес. Увидел, как недоуменно прищурился отец. К чему подготовился? Что он бросится на него сейчас? Начнет кричать? Угрожать?

Наверное, хоть что-нибудь скажет.

– Мы поговорим, отец. Мы поговорим… потом. Хорошо?

Что угодно, только не это.

Решение стукнуло под сердцем. Созрело, упало, покатилось, можно в ладонь брать.

Холодное и сладкое, будто вино.

Сколько ты всего сделал для меня, отец. Подарил мне детство – наплевав на роковое клеймо. Научил стоять на колеснице. Подарил главное – ясное и выверенное, как решение.

Нет, это не я.

Так что ты хочешь от меня в ответ, отец?! Что хочешь, чтобы я сделал?

Хочешь – исчезну?!

Пока шел по коридорам дворца, пока запрягал лошадей в колесницу, думалось об одном. Жаль, с матерью не попрощался. И интересно, какая физиономия будет у Афродиты. На свадьбе с Гефестом. И будет ли гневаться Зевс (он уже привык к зятьку – будущему повелителю Олимпу… чем его брат не устраивал?).

Жаль все-таки – не сошлись с Мудрой в последнем поединке. Может, хоть взгляд…

Когда он обернулся – Афина стояла в пяти шагах, опершись плечом на стойло. В белом пеплосе, волосы заплетены в сложную прическу – так и хочется растрепать. Только одна прядь никак не успокоится – смеется на лбу.

– Аполлону мстить? Или к Зевсу – жаловаться?

Ненависти не было, ярости тоже. Будто волны на море улеглись.

– Давно хотел спросить тебя, – сказал Арес, выводя жеребца из стойла. – Ты же его дочь? Потому так… за него.

Хмыкнула, тряхнула головой. Выметнула насмешливый взгляд – адамантовое копье: «Дошло – трех веков не прошло. Что, братцем тебя теперь называть?»

– Говорили, я буду войной, – сказал Арес, оглаживая вороного. – Неистовой войной, безжалостной. Только теперь ведь не век для войн, так? Золотой век – куда в нем войне-то. Разве что на край света. Великаны, чудовища, волны океана… Самое место – в изгнании.

Фыркнула презрительно – ну да, как же, поверила.

– А эта история с Корой и Аполлоном. Так и оставишь?

– Так и оставлю. Я люблю другую.

– Надо же. И кого?

– Ты же Мудрая. Попробуй угадать.

– Ах ну, конечно, – и сквозь зубы, с неизмеримым презрением. – Афродита…

Арес усмехнулся. Качнул головой.

– Достойнейшую из достойных. Прекраснейшую из прекрасных. Самую воинственную…

– Неужто Артемида? Тогда ты несчастлив, Арес, – ее обет девственности…

– …и самую мудрую.

Насмешка застряла у Мудрой в горле. Схлынул румянец, и Арес впервые увидел ее испуг. А вслед за тем впервые встретил взгляд – настоящий.