Он убивает тем, из чего свит. Изнутри. Если тому, в кого попала такая стрела нечем ответить или не хватает сил ответить.

Крону, например, нечем было отвечать своему сбывшемуся пророчеству.

Ты же видишь. У меня слишком много щитов там, внутри. О них расколются любые стрелы.

И вообще, хватит уже, моя Погибель. Надо бы и мне ударить – хоть для приличия.

– Чем… ты бьёшь?! – слились воедино два вопля: Алкионея и какой-то так… из-за плеч будто…

– Ничем, – ответил я.

Все равно мы бьемся собой, чем бы ни бились.

А я сейчас – ничто. Не смертный. Не бог. Не Владыка. Не любимчик.

Небытие во плоти.

Ойтис-никто, я же не зря себе выбрал это имя.

Аид-невидимка – меня тоже не просто назвали так…

Эй, Погибель, ты меня видишь?

Мотает головой – где там это небытие подевалось? Был – и будто нет, или у него там шлем невидимости…

Нет. Это у него там очень быстрый рывок вперед. И очень быстрый удар своей Погибели в зубы.

Устраивали вы своей Ананке звездопад из глаз? Вот вам совет от того, кого когда-то считали мудрым: устраивайте почаще.

Зубопад изо рта тоже подойдет.

Погибель валится на спину – в мутную кашу из горелой плоти Флегр и морских волн. В пепел, полынь и соль, перемешанные между собой. Свивает кольца, напрягает мускулы, отплевывая зубы, готовится встать…

Поздно: коварный противник стал коленом на грудь. Придавил к земле и готовится бить.

В кои-то веки – не из невидимости и не в спину. А в упор и в лицо.

В кои-то веки – не стрелами: лучники все же иногда промахиваются.

Небытие промахивается реже.

А потому оно покидает мой пояс – и нависает над лицом противника: диковинным клювом, а может, жалом. Древний адамантий жадно тянется к капелькам крови на разбитых губах Погибели. Подмигивает каждой щербинкой: что, не хочешь ли узнать – кто там чья теперь Погибель? Кажется, у нас самую малость все перепуталось.

Кажется – время исполнять предназначение. Хочешь узнать – что посоветовали нам Мойры, а, Алкионей?

Хочешь вообще сказать хоть что-нибудь? Перед тем, как все закончится правильно?

– Бей!

Глаза у него были горячими. Чёрными. До отказа налитыми запредельной ненавистью: пригубишь такую чашу – поперхнёшься. Давай же, – кричала ненависть из глаз. Бей! Рази! Что ещё может меч?! Давай же, исполняй своё предназначение!

Бей, – шептала древняя, истертая, родная рукоять под пальцами. Перережь ему глотку. Так поступают смертные («Ты же помнишь, – откликалась ледяные капли Стикса в крови»). Искалечь его, чтобы сбросить в Тартар, или чтобы навалить на него гору, или чтобы пленить. Так поступают боги. Главное – не думай. Уничтожь.

Победи.

– Бей же!

Бей! – звучало там за плечами, вылеплялось из грозного гула битвы. Из ровного, непоколебимого пения стрел Геры. Из звуков кифары, вторящих стрелам, и из свиста клинка смерти – который не клинок смерти. Из стройного хорала копий Афины и Ареса – и криков умирающих Гигантов.

Казалось – это шепчет даже голос за спиной. Давно не раздававшийся, забытый, ненужный голос – или, может, он это шепчет не мне?

Всё предрешено и всё написано, маленький Тартарид. Это вечный закон и вечная война. Одно поколение побеждает другое и занимает его место. Я поставила на вас, но они оказались удачливее – и теперь тебе остается только принять последний удар, чтобы строки в свитке оказались правдой…

– Бей!! – кричал он без звука, искусанными губами – глядя на клинок, нависший над его лицом, и из глаз выплескивалась, выливалась раскаленная, как лава ненависть: я думал оказаться твоей погибелью, я не знал, что ты – моя Ананка, проклятая тварь, теперь я вижу твое лицо, так как смеешь ты медлить с последним ударом – поступи так, как ты всегда поступаешь со своими любимчиками, уничтожь же!

– Как скажешь, – шепнул я. И ударил.

Опустил нетерпеливо рвущийся из пальцев Серп – и тот, взвизгивая от счастья, ринулся вниз, нашёл свою цель… Поразил.

– Ты… промахнулся, – изумлённо прохрипел Алкионей. Рот открыл – кадуцей запихнуть можно, глазами хлопает. Может, конечно, он видел, чтобы со стрелами промахивались – но чтобы вот так, с мечом и в упор!

– Нет, – сказал я.

Просто так уж сложилось, что ты – может, и рождён моей Погибелью.

Но я не твоя Ананка.

Жадное, истертое лезвие торчало в земле. За левым плечом Алкионея. Медленно истлевало на глазах – будто древний адамантий точила неведомая ржавчина.

И древняя, хитрая улыбка щерилась на прощание будто бы в наслаждении, и раскалялась рукоять, обжигая пальцы: Серп плавился от счастья, от осознания выполненного сполна предназначения…

От того, что иногда можно убить, не нанося удара.

Серп истаивал и уходил – туда, в небеса, где трещала и ломалась ось мира, и глубокие раны – будто от ударов искривленным лезвием – появлялись на древнем, сплошь исписанном свитке, и выл на одной ноте неузнаваемый от ужаса голос: «Что ты сделал, Кронид, что ты сделал?!»

Серп вел меня за собой – невольно, стремясь доделать то, что мы с ним начали, и я видел – как узловатые, морщинистые пальцы вцепляются в края свитка – а свиток прорастает под прикосновениями плесенью, зеленой, пушистой. Плесень разрастается от сквозного разреза – на месте строк, которые теперь и не разобрать.

Я знаю эти строки.

В них – Флегры и последняя схватка. Сцепились двое – черноглазые, остроскулые… любимчики. Кто там из них щит? Кто – копье над миром? А кто – меч? Перемешалось, не разберешь. Да и бой теперь уже не видится, строки теряются, расплываются: вот выпрямляется юный Гигант, хохочет – и нетерпеливым гадючьим жалом трепещут лезвия двузубца, наводясь ему в лицо, и летит в пыль незадачливый Владыка, а юнец с глазами аэда протягивает руку – берет то, что его по праву, величественно выпрямляется – прежде, чем нанести последний удар… Или там не так? Вот Владыка мановением руки отшвыривает мир – и поднимает из черного пепла свой меч, и несется к смертности, будто заигравшийся мальчуган – домой. Гигант хрипит «Преклоняюсь» – и клинок проводит по его горлу, будто стилосом, последнюю черту. Или там еще что-то? Вариантов сотни, тысячи, бесконечность отражений становится причудливой мозаикой… и во всех вариантах – Ананка.

И в каждом кто-то гибнет. Алкионей ли? Аид ли Невидимка? Владыка мира подземного? Неважно – кто-то гибнет, потому что в каждой битве покоренный ложится под ноги победителю, потому что иначе не могло быть написано, это такие правильные строки…

Были правильные строки.

Теперь вот рассечены глубоким порезом: рука, видно, у какого-то мечника дрогнула, промахнулся невзначай! Порез по краям истекает черной кровью, будто свиток живой – и из крови поднимается зловещая, зеленая пушистая поросль, ползёт все дальше, жадно выглядывает из других строк – куски свитка перекидываются во влажную, проплесневевшую ткань, ткань истлевает и рвется, а морщинистые дрожащие пальцы все пытаются что-то сдержать, скрепить, собрать…

– Нет… нет… что ты сделал, Кронид, что сделал?!

Придушенный вопль – и влажная, душащая, расползающаяся повсюду плесень – на свитке, на сияющей оси мира, на морщинистых, дрожащих руках.

Ничего, – говорю я той, которая сейчас страшно кричит, извиваясь, на плитах своего небесного дома. Кричит так, что заглушает звуки битвы… да и сама битва стихла – устрашилась, и Алкионей сжался – грудь под моим коленом не движется, в ужасе всматривается в меня, вслушивается в жуткий, неистовый треск оси Судьбы там, на небе.

Но я стою рядом с ней – невидимка. Не уходя с Флегр. Пришел случайным гостем за своим клинком – вот и получилось, что вижу ее – безобразную, дряхлую, перепуганную старуху, скинувшую все маски. Слышу хриплые вопли «Что ты сделал, что сделал?!»

– Я не сделал ничего. Не выполнил предназначения – потому что у меня нет предназначения. Не ударил как смертный: я перестал быть смертным. Как бог тоже не ударил. Однажды я нарушил клятву и перестал быть богом.