У которой есть только попытки – изломать вокруг себя мир и шагнуть… куда?!

И возможность смотреть.

И Судьба за его плечами – вконец спятившая, бросающаяся меленькими, радостными смешками: «Хе… хе… кто теперь бездарно дерется? Хе… тебе нельзя вмешиваться, ты же помнишь об этом, Железносердный?!»

И все это я, вроде бы, не должен видеть. Потому что бегу.

Отшвырнув в сторону двузубец – чтобы было легче. Напрягая мышцы – до разрыва икр и груди, потому что Флегры лежат вокруг меня мертвыми складками: их не сломать, не сдвинуть, не пройти по дороге, ведомой богам…

Только бежать – наперегонки со стрелой, которую выпускает из лука Гера. И надеяться, что мы оба успеем и оба не промахнемся.

Не успеваем и промахиваемся.

Сперва Гера: стрела скользит по чешуе Гиганта, почти царапает приплюснутое ухо – и летит себе дальше, солнечным бликом – в воздух.

Потом я: остается меньше десяти шагов, когда Паллант камнем падает на добычу – и рвется с ней в небо, оставляя на земле упавший диплакс да пронзительный женский вскрик.

Выдох рвет грудь на части, в горле – не по-божественному сухо и солоно: Паллант слишком близок от того, чтобы уйти в небо совсем, скрыться от глаз за облаками Нефелы. Пальцы вновь стискивают двузубец, пришедший на зов. Удар, которого Гигант не замечает – ну да, у него же еще нет смертности, где там вторая стрела Геры?!

Запаздывает. Не успевает – потому что с гоготом уносящегося прочь Палланта уже не догнать стреле, не догнать ветру, крыльям птиц, потому что он несется быстрее всего, кроме, разве что…

Вместо стрелы Геры приходит иная – яркая, огненная, спущенная с тетивы неизвестно кем. Или, может, с неба свалившаяся – мгновенно упавшей зарницей.

Сносит Палланта с крыльев. Процветает ослепительной вспышкой в небесах. Миг – нет, неуловимая часть мига, и вот уже земля содрогается под ногами от звука тяжкого падения. Гарью начинает вонять сильнее, а откуда-то стонет голос Палланта: «Да чем меня…»

– Вот же Тартар, – хрипит какой-то недобитый Афиной Гигант. – Эта плесень еще и летает.

– Да мы сами… того… удивляемся, – отвечает на это Арес, перерезая Гиганту глотку.

Говорят, есть такая богиня победы – Ника. Летает по полю боя, распахивает над победителями белые крылья.

Только вот Стикс не взяла свою дочурку на бой на Флегры. Пришлось выкручиваться как получится.

Потому в небе над садом матушки Геи – не белые крылья. Огненные. Распахнулись во всю ширь – пылают, с нехорошим намеком для Гигантов.

Увидеть крылья Смерти – нехорошая примета.

Паллант, например, увидел: когда поднял голову из пепла, в который воткнулся при падении. Тут же получил стрелу в глаз и помер от копья Афины.

Такое увидеть – это же не шуточки.

– Как мне звать тебя теперь? – выпалил я, когда он опустился рядом, держа на руках Гестию. – Танат Огнекрылый?

Крылья медленно гасли за плечами бога смерти. Оставляя волосы чуть подпаленными, а физиономию – слегка удивленной.

За спиной Таната стихал глухой, болезненный вой умирающей Судьбы.

А Гестия даже не удивилась.

Сиганула с рук мужа и схватила меня за плечи.

– Аид, я за тобой! Тебе сейчас надо… к Япету надо, туда, в дом Эпиметея, там… там Кора, и эта, которая в сосуде, и…

Глаза сестренки распахнулись широко и доверчиво. Впустили – внутрь. В недавнее, истекающее соленой болью прошлое.

«Прости, – тихо и строго сказали оттуда другие глаза – зеленые глаза, глядящие с нежностью. – Я должна. Они идут останавливать тебя – там… я иду вместе с тобой – здесь. Теперь я поняла нашу клятву. Вместе… во всем. Ты ведь уже понимаешь, что иначе нельзя, да? Прости меня, мой муж… мой царь. Я ухожу».

По древней глине под ее пальцами издевательски медленно ползли трещины.

«Я знаю», – шепнул я ей – так, будто она могла слышать.

«И ничего не скажешь напоследок?»

«До скорого свидания».

– Она… она не придет, – сказала Гестия, отчаянно цепляясь за меня – иди же! Останови, верни, исправь…

– Нет, – тихо сказал я и осторожно передал сестру в руки ее мужа. – Она придет обязательно.

Кивнул Танату – не сворачивай крылья, Огнекрылый, они тебе понадобятся. Отвернулся, безразлично ступив вперед.

На прямую дорогу.

Предугаданный, единственный, верный путь.

В неистово бурлящие волны – как на ровную тропу. Мимо кипящей битвы – отметая ее, как неважное.

Проходя сквозь нее, как игла сквозь ткань. Как стрела сквозь спокойный воздух.

Нацеленная, оперенная стрела – глядящая в лицо Ананке.

Она поняла это, потому что испугалась. Потому что я снова услышал ее – далекий, раздирающий вой, издалека:

«Чем будешь бить, Кронид?!»

Ты ведь не можешь снять с пояса Серп (под пальцами разочарованно и нетерпеливо вздыхает щербатое лезвие). Тебе слишком дорога твоя армия. Так чем же ты вознамерился сражаться со мной? Неужели – своим двузубцем?

Нет, – мотаю я головой и испаряю скипетр власти из своей ладони, и собачьи морды, истаивая, глядят укоризненно.

Так чем же, – задыхается Судьба. Возьмешь меч? Пустишь стрелу? Ударишь копьем?!

Не знаю, – пожимаю я плечами, бредя по колено в морских волнах.

Наверное, я могу тебя ударить всем. Или уже – ударяю.

«Ты! – заходится в крике Судьба. – Ты выковал из них оружие, ты!!»

Не только ты можешь ковать оружие, – киваю я. Ты сковала из меня копье над миром.

Кажется, я нечаянно наковал много больше тебя. И теперь у меня есть лук, и меч, и копье, и дротик, и факел, и даже трезубец. Разящие одновременно.

Ты видишь это? Понимаешь это. Проходишь через этот бой – но не так, как я.

Ты ведь бежишь.

Судьба, оголтелая, мечется по полю. Не знает, из-за чьих плеч кричать: все равно ведь поразит копьё… стрела… клинок. Судьба, кажется, встретилась с Неотвратимостью и умирает разом в несколько глоток: вот один Гигант в воздухе нанизывается на полыхающий клинок, взятый в случае надобности («Нет! Не так!»). Вот второго ударяет отравленная смертностью стрела под колено, а копьё заканчивает ударом в печень (Это неправильно!!). Вот бьётся третий в конвульсиях – дротик угодил в горло («Да не так же!!!»).

И надо всем этим – над предсмертными хрипами Гигантов, и свистом стрел Геры, и нежной музыкой волн… Над всем – страшный треск рвущейся ткани. Истирающихся, уходящих в небытие строк.

Судьба отворачивается и пускается вприскочку. Так, будто можно остановить неумолимо надвигающееся лезвие Неотвратимости. Так, будто есть щит от этого меча.

…бежит. Бежит.

Пока не оказывается за нужными плечами.

За плечами подоспевшего к полю битвы Алкионея.

* * *

Можно ли оказаться – наедине в битвенной свалке?

Наверное, можно.

Как-то раз мы остались один на один с Кроном. Хотя вокруг него была куча титанов, а перед ним – безутешная мать и плачущие дети. А со мной коза.

Теперь отец вряд ли когда останется в одиночестве. В Тартаре всё же довольно тесно.

Я как-то наедине с одной зеленоглазой на ее помолвке оказался. На шумном пиру, где был я, была – она, и танец, один на двоих, первый и последний…

Та зеленоглазая, с двумя именами, на утро нашей ночи (тоже первой и последней) обещала мне станцевать еще. Обещала – ждать. Обещала – быть.

Только вот я видел в глазах сестренки-Гестии: это не сбудется. Теперь зеленоглазую зовут иначе.

Видно, мне теперь – если и оставаться наедине с кем-то, так только со своей Погибелью.

Вон, вырастает передо мной, любимчик всех: мамочка подарила неуязвимость, бабушка расстаралась и припасла Лук Урана, Ананка снабдила полезными советами и погладила по плечу на прощание. Грозный, яростный призрак величия: высокий, черноволосый и черноглазый, о скулы порезаться можно. Скользкие извивы тулова и ясная улыбка – он умеет улыбаться гораздо лучше, чем я, этот Алкионей…

Потому что вот я стою перед ним, ничей не любимчик: мать подарила проклятое пророчество, бабушка отняла свой дар и отдала другому… а Ананка вообще померла: такой уж я невезучий, что даже за плечами у меня небезопасно становиться. В волосы опять прокралась зима – это она пока мы с Серпом знакомство сводили. Двузубец отброшен, Меч… на поясе ли вообще? И если на поясе – отчего же в моей улыбке – отблески пыльного, древнего адамантия?