– А иначе это будет длиться долго. Очень долго. Сейчас я уйду – мне же нужно обустраивать дворец… нужно что-нибудь сделать со свитой. Я уйду. А он – качнул двузубцем, показывая на жадный мрак вокруг, – он останется.

Мрак услышал – и рванулся на зов хозяина, впиваясь жадными клювами, намертво вцепляясь челюстями в беззащитные крылья. Танат захрипел и выгнулся в оковах, успел подумать: это не может быть долго…

Потом понял, что, если Эреб захочет, – это будет длиться вечно.

Значит, путь один. Закрыть глаза и шагнуть – как шагал уже несколько раз. В касания ее пальцев, в ее улыбку, в пламя ее костра, в запах меда от волос… В воду Мнемозины-памяти – навечно. Говорят, бывали случаи, когда вот так уходили – в горькую или в сладкую. Каменея при этом с виду и оставаясь навсегда в плену воспоминаний – внутри.

Наверное, отец, который уже собрался уходить, углядел на лице сына-предателя что-то не то.

– Не надейся на помощь брата, – предупредил тихо. Танат успел только удивиться: на помощь Гипноса? Надеяться?! И тут Эреб продолжил – и по усмешке было видно, что говорит Посейдон – та его часть, что оставалась в теле. – Он не придет. За такими, как ты, не приходят цари. За Гипносом, за Гекатой, за Хароном – кто-то пришел бы. За тобой – никто.

Да, – подумал Танат, задыхаясь от боли. Ты прав, мой великий отец. Ты, Простофиля, отдавший свое тело за минуту гордости, тоже прав. За такими, как я, не приходят. Не приходят цари – я никому не служу. Не приходят братья – у меня их нет, как у всех чудовищ. Не приходят друзья – им-то откуда у меня взяться?!

И вы неправы, мой отец и Простофиля. В том, как вы сказали свое «Никто». Нужно быть осторожнее, о великий Эреб. Потому что сейчас, когда я слышу звон своих окровавленных перьев, я не могу избавиться только от одной мысли: что вы бездарно деретесь… что мир насмешливо скалится вам в лицо… в лица. Что в этой комнате – не только ты, я и мрак.

Что есть еще кто-то – кто-то вроде Ананки-судьбы, потому что всем ведь известно, что только она бывает невидимкой…

Удар пришел из пустоты внезапно – в тусклый свет факела влетело лезвие адамантовой махайры. Эреб в обличии Посейдона шарахнулся в сторону, взмахнул двузубцем…

Не попал. Бездарь, – подумал Танат, закрывая глаза. Оба бездари. Один атакует с дистанции, второй лупит оружием, с которым сродниться не успел.

Впрочем, насколько-то успел – держит так, будто двузубец с пальцами единое целое. Поворачивается осторожно, спину бережет.

– И кто же это почтил…

– Никто, – с усмешкой влетело в темноту. Хуже адамантовой махайры. Танат мог бы поклясться, что слышал, как отец скрипнул зубами.

– Брат? Ты ли пожаловал?

– А у тебя есть братья, о Древний? – со смешком, непочтительно удивились из темноты.

Древний не стал наносить удар на голос. Покачивал двузубцем будто в задумчивости.

– Так значит, мне звать тебя – царь Олимпийский? Климен Стрелок? Климен Величайший?

– Я больше не царь Олимпа. И не Стрелок. Можешь передать сыну благодарность: он хорошо дергал за ниточки. Правда, Ата бы сказала, что кое-где – не додергал.

Криводушный… думать об олимпийце как о сыне Крона не получалось. Тот был – Владыка и Стрелок. Этот – невидимка и пытался действовать мечом.

Отвратно, правда, пытался. Вот мелькнула вспышка – полыхнул двузубец божественной тенью. Свистнуло лезвие клинка – вот и еще раз отразил удар. Атаковать в ответ Эреб не стал.

– Мальчик… – рокотнул глубокий голос, совсем уже не принадлежащий Жеребцу. – Зачем ты, мальчик… У тебя ведь нет больше твоего лука.

– Нет, – согласился голос из пустоты беспечно.

– И меча у тебя теперь тоже нет.

Взмах двузубца – и на пол ссыпался прах, когда-то бывший клинком.

– Точно, – согласился голос невидимки. – Но оружие может быть – одно. Мне не нужен ни меч, ни лук. Потому что у меня есть право.

Мрак рванулся вперед, повинуясь приказу хозяина. Отскочил, льстиво извиваясь, подобострастно кланяясь, ощериваясь в сторону Эреба…

– Вы с женой пригласили сюда править Кронида. Меня. До того, как я назначил брата наместником. Не хочешь ли оспорить мое право, о Древний?

Отец молчал. Замер молча и неподвижно, с добродушной, насмешливой улыбкой на губах. Уважаю, – говорила эта улыбка. – Вот это игрок.

– У нас обоих есть право, - промолвил добродушно. – Что ты хочешь, Никто? Трон? Или вернуть тебе брата?

– Хочешь – давай, – согласилась пустота. А потом породила неожиданное: - А вообще-то – я за твоим пленником. Сам отпустишь или просто с дороги уйдешь? Или сначала уж сразимся?

Стены дрогнули – это засмеялся Первомрак.

– Будешь драться с братом? За чудовище?

– Времена неверные, – отозвалась пустота. – Братья становятся чудовищами. Чудовища – братьями.

Боль отступила от крыльев – отпрыгнула, удивленная. Что он несет, – обреченно подумал Танат. Безумец. Почему не бросит вызов за трон. За славу. Как Владыка.

И мелькнуло – смутной тенью прозрения: не бросит вызов, потому что знает, что Эреб его не примет. Потому что знает, что будет дальше.

– Что ж, – хохотнуло эхо, а может, тьма, – забирай. Посмотрим, сколько он принесет тебе пользы в том, что будет…

Будет… будет…

Боль ударила неожиданно, с размаху. В ушах отдался металлический звон, шум перьев, тяжкий удар… а потом Танат вдруг обнаружил, что лежит на полу, в луже ихора, и цепи не обвивают запястья, только там, за спиной, будто умирала в агонии какая-то непонятная Ананка: кричала, извивалась от мучений, заставляя его самого корчиться…

Звякнул обо что-то шлем.

– С-с-с-скотина тартарская приапорукая. На прощание, т-т-тварь…

Вслед за этим голос Климена Криводушного, бывшего Владыки Олимпа загнул такое, что Танат нашел в себе силы поднять голову из лужи крови.

Кронид присел рядом. Набросил на израненную спину плащ (Танат зашипел – крылья отозвались обжигающей болью). Буркнул:

– Ладно, пора выбираться.

И вознамерился сгрести бога смерти в охапку наподобие кокона. Танат сцепил зубы, оттолкнул руку Кронида, медленно, неверно попытался встать. Все равно не получилось самому – пришлось опираться на плечо олимпийца.

Мутило от вкуса собственного ихора, и не хотелось знать – что там с крыльями.

Темнота подземелий давила, накатывалась, подминала…

– Меч, – выдохнул Танат, протягивая руку.

Кронид задержался. Поднял клинок с пола, передал хозяину. Оглянулся на что-то – то ли на цепи, то ли еще на что-то на полу, будто хотел с собой прихватить. Танат воспользовался остановкой, выдохнул хрипло:

– Я должен тебе… Кронид.

Родной клинок ходуном ходил в измазанных ихором пальцах.

Кронид махнул рукой со шлемом, определился и двинулся к выходу. Буркнул по пути:

– Отделал он тебя. Гестия плакать будет.

Танат промолчал. Ноги отказывались идти, голова клонилась на грудь, будто на нее Белокрыл решил чашку нахлобучить. «Гестия… будет» – и хорошо, что будет…

Кажется, нужно было еще что-то сказать. То ли спросить – почему он медлил и не ввязался в бой, хотя нет, это ясно. У него есть лишь право. У Эреба – право и оружие, неизвестно, на чьей стороне была бы победа. То ли сказать, что Кронид бездарно дрался – вышел с мечом, при преимуществе невидимости! И где махайру взял, вообще?

Поднял случайную, что ли?

Но сказать получилось лишь самое главное.

– Ты начал войну, Кронид.

Ответ Танату Жестокосердному наверняка прислышался в бреду.

– Это со мной бывает.

Пути на Олимп он не запомнил.

* * *

Свет, свет, свет… Огонь — оранжевый, теплый, как ее ладони. Благоуханная губка омывает раны, и запахи луговых трав мешаются с запахами нектара.