Танат молчал, чувствуя, как по коже яростными змеенышами ползут ожоги. Крюки впились в крылья сильнее, рванули яростно – будто когтями. Звякнул меч под отцовской ногой – и накатила дурнота, и тут же отхлынула.

– Тело… мне казалось – это так легко: порождать из себя. Ведь смогла же сестра-Гея, почему не смогу и я? Выдумать мир, построить дом, царство, равное Океану или Небу. И я чертил русла рек, вкладывая в это свою силу. Возводил здесь вулканы – почему я не замечал, что реки изгибаются слишком уж прихотливо, а вулканы извергаются, когда захотят? Я делился с этим миром своей силой, своей волей – и он начал брать все больше. Противиться мне… начал… смотреть. Рычать… и обретать свою власть. Может, я создавал его не как нужно – не знаю.

Нет, молчал Танат, чувствуя, как тьма наскакивает, хлещет наотмашь плетью. Нет, ты создавал его правильно, отец. Просто тебе нужно было спросить у Геи-Земли – как у нее сложилось с первыми ее порождениями. Теми – что из самой себя.

Помнится, Гекатонхейры тоже имели свою волю. Только вот в неистовстве могли разрушить мир – оттого и были ввергнуты в Тартар, в ту самую бездну, рядом с которой ты решил создать свой собственный мир, отец… так что же ты удивляешься – что он получится таким?!

Плети тьмы мешали думать. Надоедливо свистели в воздухе, с хищными щелчками полосовали грудь, захлестывали плечи. Боль была глупой, лишней, мелочной. Что она для того, кто века носит в себе боль иного рода!

Жажды не было. Совсем. И нетерпеливый зов нитей подевался куда-то – неужто спорщицы-Мойры так увлеклись какими-то событиями, что и резать забыли?

– Я уже начал строить дворец в кольце Флегетона – как вдруг случилось восстание. Оказывается, я создал мир, не признающий царей, – смех у Эреба невеселый. Скрежещет – окровавленным мечом по щиту. – Я вышел навстречу заговорщикам – жильцам моего мира. Тем, кого сам создал, позвал, поселил у себя… И в миг, когда одни уже не могли подняться, а остальные попадали на колени – тогда…

Молчание. Тьма хватает отверстой пастью – памятью о том, что было века назад. Когда мрак подземного мира впервые разомкнулся, взвился туманным маревом – и из него на своего хозяина ринулся черный пес, ударил лапами в грудь, разорвал горло, истерзал плоть древнего титана – и она истлевала под укусами, так – что не исцелить…

И древний Эреб отступил, лишенный тела. Погрузился в сон. Сберегал оставшиеся силы, копил мощь – для очередной попытки.

Мир подкидывал попытки сам. Невольно загонял себя в ловушку, бунтуя против новых царей: те бежали во дворец гостеприимной Нюкты. Умоляли дать им совет: как сладить с непокорным детищем Эреба. И неизменно принимали предложение великого дара: «Я разделю с тобою мощь, и ты будешь непобедим!»

Великий Эреб каждый раз выполнял обещанное. Глупец, возомнивший себя царем вольного мира, становился непобедим – рука нащупывала и стискивала проклятый, непокорный мир: сейчас, сейчас за все поквитаемся…

Потом не выдерживала оболочка. Трескала, распадалась, разлезалась по швам. Или подводило то недодавленное, что в ней дрыгалось – остатки предыдущего владельца. С веками Эреб научился давить их надежно – сперва просто ласково нашептывая изнутри мудрые советы, потом обращая в своих марионеток… потом забирая тело себе, вышвыривая остатки сущностей на подкормку мира.

Подкармливал, как дикого пса. Мир был не против, он умел выполнять лишь один приказ: «Эреб, взять!»

С Персом, например, получилось лучше хорошего. Одно плохо – чересчур уж смышленая дочка, богиня колдовства.

Пришлось заснуть опять и сделать ставку теперь уже на новое поколение.

А остальное… остальное тебе известно.

По вискам тек пот… нет, ихор. Благоуханный, будто у бога. Капал с носа, заливал глаза. Тек с подбородка.

Не помню, когда он меня так, – понял Танат. И чем. Это плохо.

Эреб теперь стоял напротив, щурился, высверливал взглядом истину. Что там сын? Терпит ли наказание за свое предательство? Готов ли стать сговорчивее?

Танат чуть дернул головой – не особенно готов, отец. Может, ты слишком напоминаешь мне одного зарвавшегося царька – наверное, в тебе еще долго будут проскакивать черты того, тело которого ты заполнил. Может, меня не зря назвали Жестокосердным. Мне наплевать, что ты хочешь мне предложить – а ты же что-то хочешь, иначе не стал бы мучить. Пихнул бы в Тартар – и дело с концом.

А может, ты выдумал плохие пытки. Хитон намок от ихора, располосован невидимым бичом, и осколки ребер колют грудь изнутри, и по коже сперва прошлось пламя, потом ее изглодал насланный тобой холод… Разве это пытки, о великий Эреб? Попроси совета у спорщиц-Мойр. Они тебе расскажут пару слов о вечной жажде. А пока что – лови отблеск улыбки с окровавленных губ.

Эреб хмыкнул. Покивал уважительно – так, сынок, так… Подошел, задумчиво примерился было пяткой к лежащему на полу мечу… Покачал головой.

И тут ударила боль в крыльях. Словно острейшим копьем – в надежнейший, веками не подводивший, надежный щит. Наотмашь.

Танат дернулся в цепях – и крюки рванули крылья сильнее, безжалостнее. Зазвенели, падая на пол, перья.

А потом подвал вдруг ушел, размылся. Наверное, я шагнул, как тогда… когда? – подумалось удивленно. Без крыльев, когда-то… к кому-то…

К ней.

Девичьи пальцы рассеянно перебирают огненные лепестки цветов – «Мне Деметра вырастила, правда, красиво? Вот, понюхай, какой аромат…».

Цветки пахнут ихором.

Танат разжал зубы на прокушенной губе. Дышать больше не выходило совсем: воздух не шел внутрь. Эреб говорил что-то – голос вился вокруг настырной тучей гнуса. Прихлопнуть бы…

– …каждый из наших детей был зачат, когда я был в новом обличии – неудивительно, что они так несхожи. И только однажды мы решили рискнуть. Жена уговаривала меня – и я согласился. Она думала, что наш сын сможет…

Стать сосудом для тебя, отец, – додумал Танат. Но родилась двойня. Один – белокрылый и слишком легковесный для того, чтобы ты заполнил его собой. И второй.

Который никогда не был тебе подвластен.

Крючья впились в крылья с утробным хохотом, будто когти грифов. По спине потекло теплое, звякнули цепи, впиваясь в запястья – бейся, сколько влезет! И снова вдруг скомкалось, исчезло, остались ее теплые руки: «У тебя волосы растрепались. Ой, ты, наверное, совсем озяб? А я тут травы варю, и мед есть…»

– Больно, сынок? – спросил кто-то участливо. – Понимаю. Самому неприятно, но я же знаю тебя: тебя иначе не удержишь, да и не покоришь. Мне не нужно, чтобы ты встал на сторону Кронидов – пророчество про сыновье клеймо оставим Криводушному. Мы с тобой договоримся иначе.

Это больно, – с отстраненным удивлением подумалось вдруг. Тартар, мне же больно, будто я смертный, или будто я опять лежу на плитах своего дворца, а в углу валяется переломанный клинок. Что это было – стон? Запихать назад в горло. Та, давняя боль от попрания своей сущности, была сильнее, страшнее… хотя, может, и нет.

Тогда хотя бы в полутьме моего дворца не ворковал умильный голос Эреба. Не предлагал делить власть… величие… что там еще предлагала до этого Нюкта?

От ласковых, дрянных интонаций и пронзительной, сжирающей боли, казалось, – вот он опять, миг рождения. Свернись клубком, завернись в пеленки, прошепчи: «Мне больно, мама, мне больно…»

Только вот у бога смерти и рождение было иным.

– …принесешь клятву Стиксом.

Стиксом – что не поднимешь руки. Стиксом – что будешь служить и выполнять приказы. Стиксом – что станешь верной, бездумной марионеткой, нет, что станешь мечом… как для Мойр, как по предназначению, только теперь уже по своей воле.

Чтобы через пару столетий безукоризненной службы наконец смириться окончательно и получить награду – всю мощь Эреба, перелитую из тела Посейдона в твое.

«А иначе?» – хотел спросить Танат, но потом раздумал. Нужно было уйти от боли. Закрыться, заслониться, отразить. Хватит бездарно драться. Отец все равно договорит.