Дернулись, покривились губы. Красивая сказка, подземный мир. Только вот – сказка. Войны не будет. Не будет схватки, ничтожному Крониду с его двузубцем не стоять скалой… С чего бы, когда он полагает, что причина бунта – не он сам, а то, что он пленил Таната Железнокрылого?

Он не бросится с горсткой сторонников встречать рати подземного мира грудью. Так бы поступил… «Владыка?» – шепнуло что-то внутри. Владыка, – согласился Танат. Если только бывают бешеные Владыки – выйти в одиночку против мира…

Но эти Кроненыши так хотят подражать тому, который уселся на олимпийский престол… Климену Криводушному. Изворотливому и бьющему исподтишка, которого еще считают мудрым. Посейдон попытается решить дело миром. Попытается – договориться с великой Нюктой, матерью своего пленника.

Я могу рассказать тебе, как это будет, мир. Вот летит колесница царька – и над ней выписывают зигзаги бешено вопящие Керы: «Лови! Хватай! Держи-и-и-и-и!!!» За колесницей распластались в воздухе – несутся стигийские твари. Взмыленные лошади храпят, косятся глазами, и лицо возницы кажется слишком белым и слишком юным… И вот он оставляет колесницу, предавая лошадей. Прыгает в тайный проход между скал, стараясь не слушать жалобного ржания. И – щемится в незаметную дверь мимо стражи, выставленной бунтовщиками, и входит, будто вор, силясь сохранять царственную осанку… куда?

Туда, где холодной, шипящей гадиной скользит по древним плитам прохладное покрывало. Туда, откуда на него смотрят ласковые глаза предвечной Ночи – глазами Ананки-судьбы.

– Хайре, о великий, хайре! Великая честь – принимать в моем скромном жилище Владыку подземного мира. Что же привело тебя ко мне?

Недовладыка моргает непонимающе. Чего? – моргает. Какая честь? – моргает. Разве не должна быть Великая Нюкта разгневана из-за непутевого сынка? То есть, если это не она стоит за бунтом – а кто тогда?!

– Хайре, о мудрая! Я пришел просить тебя не гневаться из-за участи твоего сына, –губы у Кронидика кривятся: ему не нравится просить, – Рассуди же, о великая: он оскорбил мою сестру… был дерзок со мной. Что оставалось мне делать, как не покарать его?

– И ты покарал? – усмешка в голосе Нюкты – тонкая, как аромат ночной прохлады перед закатом.

И недовладыка как-то сразу становится нашкодившим юнцом. Вон, носом шмыгает, потупился.

– Он… в подземельях моего дворца, о мудрая. Я пока еще не выбрал для него кару.

– Напрасно, –- ночным соловьем летит в воздух смешок. – Убийца долго напрашивался…

Отпрыск Крона совсем извелся. Прислушивается к рокоту воинства подземного мира за стенами дворца. Щурится недоуменно на безмятежное лицо жены Эреба.

– Ты, значит, не разгневана? Я ж… ну, дары прислать могу… если вдруг ты… за сына-то…

– Дары – за сына? – Нюкта смеется громче. – Нет, не нужно. Ах, понимаю: тебя волнует мир, он что-то расшумелся, да, о великий? С ним это бывает: наш мир не любит царей. Пленение Таната для него – лишь предлог. Припоминаю, что и против моего супруга местные жильцы устраивали бунты – а вот как он с ними сладил… наверное, он мог бы тебе рассказать сам. Ты хочешь этого, о великий?

На губах выступает тень усмешки – как слабый изгиб клинка. Кроненыш не знает, что против Эреба местные жильцы не бунтовали никогда.

Не могли.

Каждый раз, как из дворца Первомрака являлась очередная марионетка – воля Эреба удушающей петлей ложилась поперек горла каждому жильцу подземелий. Все попытки оспорить власть и вернуть миру волю захлебывались тут же – и мир отползал в сторону, жильцы разбегались по домам и отлеживались в норах, ожидая – когда оболочка не вынесет мощи Первомрака, когда тот заснет опять и мир снова станет собой…

Перса отравила Геката – этим ускорив освобождение.

Но откуда об этом знать Простофиле.

Глазами засверкал, закивал радостно: то, что нужно! Великая честь – встретиться с самим Первомраком, который еще не к каждому снисходит. Ну, а уж узнать тайны – как управляться с проклятым миром – это…

Мир перестал грохотать там, вовне. Тявкнул отрывисто и удивленно, как щенок, которому причинили боль.

Да, великая честь. Стать сосудом для безразмерной мощи Первомрака. Его руками, ногами, губами. Пальцами, держащими вольный мир за ошейник.

Интересно бы знать – он хотя бы предложил Кроненышу союз, прежде чем заполнить его собой?

Впрочем, нет. Это как раз неинтересно.

Смерть вообще нелюбопытна по своей природе. Не задает слишком много вопросов – потому что на слишком многие является ответом.

Как – неважно. Важно – что недоцарек и недовладыка, средний сын Крона все-таки вошел в чертоги Эреба.

Вошел. И вышел.

Что ты там скулишь, мир? Все глуше и глуше, будто горло передавили? Я не буду ничего рассказывать тебе больше: ты же видишь это сам…

Как стонут и корчатся те бунтовщики, которые не сразу поняли – что вышло из дверей дворца Великой Нюкты.

Как в поклонах расстилаются под ноги новому царю Керы, опасливо жмутся Эринии, поджимают хвосты стигийские жители… как покорно они выполняют выброшенный в воздух сквозь зубы приказ: закрыть выходы.

Или входы?

Выходы. Чтобы никто не успел предупредить об участи Посейдона державного брата. Чтобы единственный опасный противник – Кронид Криводушный, истинный наследник своего отца – не явился сюда оспорить власть Эреба и навести свои порядки.

Только вот ты опоздал, отец: Кронида давно уже предупредили… предупредила.

Предупредил.

Что теперь будешь делать с предавшим тебя сыном?

– И что мне с тобой делать? – устало спросил Владыка подземного мира, делая шаг.

В подземелье. В родной, эребский мрак.

Лаская жирную, гладкую темноту пальцами.

Танат молчал. Понимал: не Лисса-безумие все-таки. Куда там ее дурману.

Кроненыш стоял перед ним… пифос, до краев наполненный могуществом мрака. Спокойная, уверенная стать, царственно развернутые плечи. Усмешка, полная мудрости и тайного превосходства.

Даже волосы перестали дыбиться непокорной гривой – мертво стекли на плечи, делая похожим… на кого?

– Нюкта говорит: в Тартар. Мало того, что предатель, так еще и продался Олимпу за девку. Посейдон полагает иначе. Что тебя нужно как следует проучить – чтобы неповадно было. Что считаешь ты?

– Что Посейдон сейчас не в том положении, чтобы полагать.

Или ты ему оставил хоть частичку его самого – бросил подачку от щедрот?

Оставил, – чуть улыбнулись глаза. Черные глаза. Не глаза Простофили-Кроненыша. Немножечко, чуточку. Всегда проще – когда хозяин тела заодно с тобой. Бессмертного Кронида враз не задавишь…

Оставил ненадолго, сынок.

И мелькает там, за покрывалом Эребского мрака, легкий оттенок недоумения: что это они? О чем?

Простофиля, кажется, все еще не понял.

Эреб хмыкнул. Отвел глаза. Отдались мерные шаги, грузные удары по тяжким плитам. Тьма поползла из углов – голодная, злая… Метнулась – облепила, сдавила грудь, отбирая крохи воздуха, высасывая дыхание.

Фигура Эреба дрогнула, расплылась. Долетели неверные, размытые слова:

– …почему мать так ненавидит тебя. Знаешь ли, сын? Знаешь ли – чье лицо ты взял, вернее, украл? Верно, у Гипноса тоже мое лицо. Но все же он – не то. А вот ты…

Танат молчал, вслушиваясь в то, как трещат и ломаются ребра. Думалось равнодушно, отстраненно: нужно было бы догадаться. Почему она избегает смотреть на меня.

Видеть во мне лицо того, с кем столько раз делила ложе, кого, кажется, даже любила – если только чудовища могут любить…

Горечь с губ смылась вкусом ихора. Тепло поцелуев, впрочем, тоже. Мрак ринулся теперь – огнем: бешено хватал за ноги клыками пламени, жег распластанные руки, кусал за пальцы. Танат молчал, вслушиваясь в мерные, неспешные шаги отца. Ждал – когда тот наконец доскажет до конца.

– Знаешь ты, как я потерял тело?