Не знаю, что там было – дальше. С бунтовщиками. Но судя по тому, как трясется белокрылый – Посейдон (Эреб?) все же доказал – кто здесь Владыка подземного мира.

Не думаю, что вольный мир ждет от своего Владыки что-то хорошее. Иначе Геката не лишила бы Эреба тела в прошлый раз.

– Геката… сказала – лети… Просить… тебя. Только тебя…

В глазах у близнеца смерти теперь – мутное. Алые искривленные губы богини колдовства: «Ты должен успеть на Олимп», стремительный росчерк крыльев, какие-то тела, душная, смыкающаяся под сводами тьма, визжащие Керы…

– Почему я? Кто знает – есть ли у меня силы справиться с Великим Эребом.

– Она сказала – у тебя есть право.

Право. Я поставил Посейдона в подземном мире. Не выделив ему равную часть – поставил как наместника, и значит – мог бы претендовать…

На что? Скоро у меня и Олимпа-то не будет.

– Нет, – сказал я, вставая. – Я не могу пойти.

Белокрылый дернулся было – опять упал на ложе. Прошептал, что я не знаю, чем кончится. Еще что-то бормотал. Я махнул ему – отдыхай уже… вестник. Говорят, смертные за такие новости голову сносят. Прости, белокрылый – не могу же я тебе сказать, что мне попросту не с чем идти спасать твой мир. Шлема нет, лука нет… может, послать к Зевсу, одолжить трезубец?

Будет трудно. Потому что и трезубца у Зевса тоже нет.

– Ты был прав, брат, – сипло сказал он, выходя на свет в коридоре. Младший. Лицо спокойное, волосы мокры от морской воды. Прижимает руку к боку – прячет рану.

Полыхнул подземный мир? Ну, конечно, и подводный не отстанет.

Жаль – Гестия опять нырнула в покой к Гипносу – расспрашивать, как там Танат.

– Постой. Сейчас позову Геру или служанок – нектар…

– Не нужно.

Голос ровный, губы кривятся в улыбке – улыбке проигравшего. Понявшего то, что понял я: сегодня заканчивается век Кронидов.

– Чаша нектара – большего не нужно. Да и вообще ничего не нужно, брат… можем не успеть. Скажи, есть у тебя покой для того, чтобы выслушивать дурные вести?

Ближайшим покоем оказался – тронный, как в насмешку. Впрочем, для дурных вестей разве не он подходит лучше всего? Зевс уселся на серебряную скамью – я встал около своего трона.

И родное золото не потеплело – настороженно затаилось под пальцами.

– Где твой шлем, брат?

Стрелу моего ответного взгляда Зевс встретил хриплым смехом.

– Ну, конечно, я знаю, что он у тебя есть. Узнал через слуг… подсылал шпионов. Всегда нужно знать, что делает родня, так? Особенно если вдруг собираешься занять чье-то место. Скажи, брат, не водишь ли ты дружбы со старухами-Мойрами – не они ли насмехаются над нами теперь?

Нет, я только был дружен с Ананкой-судьбой, которая любила поговорить со мной из-за плеч, а теперь вот махнула на меня рукой. Но эта истина не про тебя, брат.

– А ты не водишь ли дружбу с Лиссой-безумием? Ты хотел меня свергнуть – и признаешься в этом?

Младший пожал плечами, как бы говоря: «Да сам себе удивляюсь».

– Только не говори мне, что ты не знал об этом… о вездесущий. И не говори, что собирался меня покарать – тебя опередили старухи-Мойры. Я угодил в собственную ловушку, а ты был прав… Так где твой шлем?

– Хочешь – я задам тебе тот же вопрос? – сказал я, и золото трона похолодело от моего голоса. – Где твой трезубец?

Брат криво усмехнулся, развел руками. Пробормотал:

– Может, мне стоило прислушаться… к Аиду Мудрому. Примириться с ним, назначить выкуп, найти чудовище…

– Аполлон, – подсказал я. Твое «с ним» имеет имя, брат. Это у тебя на боку рана от стрелы – благо, задела вскользь?

Ну, кто ж знал, что мальчишка таким шустрым окажется.

– Думаю, Гермес с ним. У мальчика хорошо получается красть, знаешь. Припоминаю, что как-то в шутку он украл копье у Афины, меч у Ареса…

А теперь вот, значит, разжился трезубцем, да, брат? И моим шлемом – наверняка тоже (ах, племянник, скотина, как невовремя!). Вот только вряд ли они это провернули вдвоем, да, брат? Кто еще с ними?

– Тритон, – Зевс только головой мотнул в ответ на мое хмыканье. Мол, что ж ты брат, такое рожаешь, вон, третий уже в заговоре. – Главк – тоже из морских. Помнишь – говорил тебе: не хочет подчиняться… Кой и Лелантос – из титанов. Может, есть и другие. Мне хватило, брат.

В глазах у младшего можно заблудиться. Слишком много неба для Владыки Морского: в нем теряешься, будто впервые полетевшая птица. И все же видно: растерянные слуги мечутся по дворцу… рука ищет трезубец… падает заздравная чаша, визжит какая-то нимфа… с любовницей подловили, брат? Ну, как неловко вышло.

– Я принял бы бой – ты знаешь, я не привык отступать… Вот только ты был прав. Мой сын – лучник. Почему мы забыли, как опасны могут быть стрелы сыновей?

И потрогал бок, на котором уже начал подсыхать ихор. Я передернул плечами – отозвалось неизбывное, вязкое «Тебя свергнет сын, сын, сын…»

Может, ты и забыл, Зевс. Я помнил.

– Особенно когда они летят из невидимости… Да, брат. Я сбежал. Покрыл себя позором, оставил царство. Не хотелось в Тартар – кажется, туда сыновья отправляют свергнутых отцов? Говорят – в бегстве нет постыдного, когда оно – разумно. Мое было разумным: я отступил, чтобы попробовать вернуться. Собрать войско… может, даже обратиться к Посейдону… Но еще я хотел предупредить тебя. О том, что теперь…

Глаза чище неба, яснее колесницы Гелиоса. Блики золота играют в волосах. Теперь они придут за тобой – это ты хочешь мне сказать? Потому что знают, что ко мне ты обратишься в первую очередь? Потому что Аполлон оскорбил моего сына – и собирается нанести удар первым, и еще не знает, что Арес выбрал изгнание? Потому что, если уж начали – нужно продолжать?

– Трогательная забота.

Трогательная забота, брат… Без тебя я никак бы не догадался об этом. И можешь не прятать за ресницами истину. О том, что если бы ты вдруг успел свергнуть меня – под твоей рукой оказались бы все силы Олимпа. Ты смог бы воевать с сыновьями более чем на равных…

Смешок Зевса прозвучал – одиноко и мертво.

– Подозреваешь, что я собирался тебя свергнуть, так, брат? Я собирался. У меня даже было оружие – один ученик Прометея, который, может быть, знаком тебе. Сын нереиды… неважно, как ее звали, она уже на пути в подземный мир. Я думал, что расскажу мальчишке о твоей расправе над женой – и подтолкну его этим. Но кто-то придумал лучше. Теперь мальчишка жаждет мести, и скоро – слышишь, брат, скоро… Ты хочешь узнать – зачем я здесь? Предложить тебе союз. Не знаю, что стало с твоим луком, но я не вижу его при тебе… значит, мы безоружны – оба. И нас могут свергнуть – обоих. Но мощь Олимпа – это мощь Олимпа. Если ты созовешь войска… я смогу подтянуть морских, которые мне еще верны… Мы протянем время, обратимся к Циклопам – нам нужно новое оружие. Можем даже обратиться к Посейдону, пообещать брату освободить его от изгнания, заключить сделку… почему ты смеешься, брат?!

На тебя приятно смотреть, Зевс Морской. Глаза полыхнули воинственным светом, сжалась ладонь в кулак, так и сыплешь идеи – полной горстью. Полководцем бы тебе быть – да только войны нет, как назло…

Обидно – что и не будет.

Потому что я смеюсь тихим, едким, невладыческим смехом, начиная прозревать – будто сняли повязку с глаз. Будто явились тайные нити судьбы каждого участника этого заговора – уходящие не наверх, к Мойрам, а вниз.

Я смеюсь, потому что начинаю понимать. Потому что уже понял то, что ты невольно высказал еще до того, как мы вошли в этот зал – «Можем не успеть».

Потому что…

– Поздно.

В груди глухо бухает «Будет! Будет! Будет!»

И тогда, взявшись из ниоткуда, от подножия Олимпа сердцу вторит кифара.

* * *

Юноша шел на Олимп. Один – на царственную гору. Неспешным, усталым шагом – так идут туда, где тебя уже давно ждут.