– Керы, – выдавил вдруг бог сна. Губами зашевелил – в мучительной попытке вспомнить. – Керы… сестренки. Они закрыли… путь наверх. Геката сказала – лети… я рванул… а они, значит…

Поморгал немного и заключил под нос торжественно:

– Сволочи.

– А что с Танатом? – тихонько спросила Гестия. Покосилась при этом на меня: не разгневается брат-Владыка? Не разгневается.

Такие вопросы целебнее любого нектара: вон, белокрылый глаза не просто раскрыл, но и вылупил. Хлоп-хлоп.

– С Чернокрылом?! То есть, ну, а что с ним может… В темнице. В цепях… – чутко поймал испуганный вздох Гестии и добавил, силясь изобразить улыбочку: – Этот-то еще лучше всех, в общем. Вот остальные…

Я кивнул сестре на дверь – и она не посмела спорить. Оставила нас с белокрылым наедине.

Мой приказ говорить он понял без слов.

– Началось еще вечером. С пира у Посейдона: пир был… как обычно пир. Потом явился братишка-Мом, о чем-то с Посейдоном побеседовал. Тот как грохнет: «Ах так!» – и прямо из дворца выскочил, наверное, туда, где колесница… Еще кого-то с собой прихватил из своей свиты – вот уж не знаю, кого. Ну, а нам только и осталось гадать – куда это он понесся. Сплетни, сам понимаешь… пиры.

Понимаю. Особенно про пиры. Хмель из бога сна выветрился не окончательно – физиономия серая, а винные нотки так и просачиваются сквозь аромат нектара.

– Ну, а потом уже стало ясно, что это он – за Чернокрылом. Что-то там из-за сестры – ну, из-за Гестии. Слушай, Кронид, а Чернокрыл что – правда…? Вот я его так даже зауважать рискую – нет, ну кто бы мог подумать…

…Скованная фигура на колеснице. Серый короткий хитон – будто пастушок на прогулку выбрался. Волосы мертво текут на плечи. Крылья в сетях. Руки в цепях. Статуя – не фигура: говорят, есть на краю земли такое чудовище – Медуза Горгона, взглядом в камень превращает. Не встретился ли ты с ней глазами, Танат Жестокосердный? Тебя можно принять за изваяние даже в глазах твоего близнеца, куда я сейчас жадно заглядываю (слова – шелуха, так ведь?!).

Впрочем, нет. Это Медуза бы обратилась в камень, если бы встретилась с тобой взглядом. Что в нем? Вряд ли твой брат смотрел тебе в глаза – но я все равно вижу, даже отсюда.

Обреченность. Ты не смотришь на дорогу, по которой тебя везут. Не смотришь на огненные притоки Флегетона, змеями сползающиеся посмотреть на твой позор. Тебе не интересны жильцы Стигийских болот, божки подземного мира, нимфы Коцита – те, что молчаливо стоят по обочинам дорог. Твой пленитель, который гордо воздвигся на идущей впереди колеснице, тебя волнует меньше всего.

Так, будто ты знаешь, что его уже нет.

Будто в тяжком молчании подземных жильцов, грозном рокоте из-под земли, улавливаешь мерное: «Будет, будет, будет…»

– …то есть, сперва я думал, что то ли вино какое-то не такое, то ли Геката с зельями чудит… чтобы Чернокрыла – в цепи! Да и откуда у него такие цепи?! Хотя, может, загодя готовил или у Циклопов попросил… В общем, уже тогда ясно стало – был царь да весь вышел.

Ясно. Ясно даже для Жеребца – я вижу твоими глазами, бог сна… я вижу, как вздрагивает спина того, кто, кажется, должен бы торжествовать. Как он невольно ускоряет и ускоряет бег своей квадриги. Как бросает мимолетные взгляды на свод подземного мира – будто свод скоро свалится ему на головы.

Посейдон все же не так глуп. Жаль только – сначала делает, потом думает. Вот и сейчас – медленно, прямо на ходу понимает, что именно сделал. Осознает, что подземные молчат неспроста.

«Ты дашь им повод к бунту!»

В глазах Гипноса мелькают теперь – оскаленные Керы, гневные Эринии, кривляющийся Мом: «Отомстим за сына Нюкты!»… бледный, будто высеченный из мрамора, профиль Гекаты – два призрачных тела зажмурили глаза.

– …одно удивляюсь – как они еще до дворца доехать успели. Там… Харон с богами сперва начали, потом великаны, потом стигийские подтянулись. Такое началось! Свиту Посейдона, которая была в его дворце – почти что сразу… кто-то все орал еще – в Тартар, в Тартар… А какой Тартар, когда в Тартаре орут… Во дворец лезут со всех сторон, брат твой двузубцем лупит, повсюду – кровища, гарь, земля содрогается… В общем, мы уж думали – всё…

Что ты же ты давишься воздухом, белокрылый? Вот, выпей нектара. Мы с тобой давние знакомые – ты даже полагаешь, что друзья. Но я знаю тебя. Знаю, что с легкокрылости тебя бы не сшибли – ни крики, ни тела, ни бушующие великаны, не распаленные жаждой кровью стигийские…

Что же теперь ты сделался под цвет крыльев?

– Дальше.

– Геката было говорила – закрыть дорогу… только все кинулись выходы закрывать – если он вдруг на Олимп бы… тебе, значит, пожаловаться. А он – нет…

Да. Брат горд. Он не пошел бы жаловаться на бунт подчиненных тому, кто сослал его в подземный мир. Не пошел бы к Зевсу, с которым они соперники… И значит – он отправился за помощью не на поверхность.

Куда?

К бархатно-синему дворцу на окраине мира. К стрельчатому чертогу, изукрашенному по стенам драгоценными камнями. Там, где покоится прохладное покрывало, которое почему-то не торопится сегодня в небо.

Где покоится не только оно.

– Главное – кто ж знал, что проскочит… дворец окружили, а он…

Значит – плохо окружали. Или кто-то услужливый подсказал Посейдону. Как пройти мимо подземной охраны. Как добраться до дворца Нюкты.

– Он?

– Вошел.

– И?

– И вышел.

Все. Закрыл белокрылый глаза. Только дрожит мелкой дрожью, а губы – губы дергаются. Пляской пляшут, как пьяные сатиры: ни слова не вымолвить. Да и вообще, все ведь сказано: вошел. И вышел.

Понятно, что Посейдон вошел – а что оттуда вышло?!

Ты не говори, белокрылый, я вижу, что ты не можешь. Приказ, сильнее моих приказов, что-то древнее, с самого рождения, в крови… Но ведь смотреть-то тебе не запрещали, а? Открой глаза, Гипнос. Смотри. Вспоминай.

– Не… не заставляй…

Во взгляде – осколки. Отчаянные, острые, перемешанные между собой. Мелькают, будто картинки на расколоченной мозаике: вот Посейдон влетает в двери дворца Нюкты, вот преследователи – стигийские… замерли в недоумении, ворчат и ревут… Потом открывается дверь – и выходит…

Не знаю, кто выходит. Не вижу – кто. Не брат. Не Посейдон.

Взгляд, изгиб губ, властительная посадка головы, неторопливый шаг… Впился в глаза белокрылого пристальнее, нагнулся, пытаясь рассмотреть… Кто? Как?!

– К-к-к-к-кронид!!!

Гипноса нешуточно колотило, пальцы терзали простыни, лицо искажено мукой. Вглядись я, посмотри дальше – и все, поздоровается бог сна со своей сестрицей-безумием.

Я отвел взгляд, и Гипнос тут же зажмурился. Дышал с присвистом, со всхлипами – пока я сидел и пытался собрать – раздробленную мозаику, картинку с амфоры…

Дворец Нюкты – не только ее дворец. Там есть еще один жилец – который может приказывать своим детям. По слухам, может приказывать вообще всем в подземном мире – потому что он создал этот мир. Вот только, если подумать, Первомрак на глаза никому столетиями не показывался – спит, говорят, у себя в комнате. Лежебока.

А может ли показаться тот, кому нужно тело?

Мысль скользнула – узкая, слизкая. Шустрый червячок. Ее птицей догнала и пожрала вторая – цари… сколько царей было в подземном мире?

– Сколько царей было в подземном мире? – спросил я вслух.

Бог сна, не открывая глаз, кивнул – мол, хорошо размышляешь. Ты у нас вездесущий, ты и скажи.

Я слышал о Персе, отце Гекаты. Слышал про одного из сыновей Япета. Слышал даже, что сам Крон хотел поставить там своего наместника, да что-то не задалось. Перса вот отравила любящая дочь – и история похожа, там тоже был бунт…

Кого же ты на самом деле травила, Трехтелая?!

Спасибо, Великая Нюкта. Век не забуду за твою доброту – хороший же подарочек вы нам подсунули! Усадить на трон подземного мира Кронида – бога, новую силу, новое… тело. Дождаться, пока царь освоится и пока к нему привыкнет непокорный мир. Подбросить предлог для бунта – чтобы царь сам побежал к вам просить о помощи… Что было дальше? Вы уговорили его принять мощь Эреба? Солгали, что это сделает его всесильным? Или и уговаривать не пришлось? Посейдон бы на многое пошел – чтобы только доказать, что чего-то стоит.