Что вот можно сказать такому своему предназначению?!

– Бездарно дерешься.

Ареса будто молнией шарахнуло. Хотя… Лучше бы молнию и бросил. Откуда оно выскользнуло – непонятно.

– И давно ты повторяешь слова Таната Подземного, отец?

– А ты давно ли сражаешься с калекой? Или решил брать пример с дедули Крона? Бить тех, кто слабее?

– Слабее?!

Глаза сына – черные, как мои – высверкнули нешуточно. Ага, как же, слабее – да этот сын Зевса, когда машет молотом…

– Уран был слабее Крона. Потому что спал. Гефест слабее тебя. Потому что у него есть видимая слабость. И даже ее ты не смог использовать в бою. Свою скорость против его неподвижности. Ты бездарно дрался.

– А ты хотел бы, чтобы я – что? Ударил его по ногам? Лишил костылей? Выиграл бы, используя любую подлость?!

– Так ты ввязался в драку, чтобы благородно стоять на месте, пока он по тебе попадет? Если уж решил драться – дерись до победы. Иначе не начинай боя.

Арес хмыкнул – вышло ядовито. Вытер текущий из носа ихор остатками гиматия. Глаза закатил – мол, началось, ну как же… Как бы уши заткнуть?

– Из-за чего хоть начали? – спросил я. Сын молчал. Глядел исподлобья хмуро, сопел и не говорил ни слова. И по всему было видно – ответа мне не дождаться.

Хотя на что они мне сдались, эти ответы. Я же здесь, кажется, вездесущий.

– Афродита? Так?

Арес дёрнул ушибленным подбородком. Ничего не сказал.

Ну да, богиню любви видели выходящей из покоев сына. И не раз. В покои Гефеста она тоже наведывалась. Да и Зевс ведь ее сватал за Хромца. Еще у меня согласия спрашивал, хотя кто я Афродите, рождённой из пены? Дал согласие – если согласна будет Киприда. Видно, сватовство оказалось удачным (не кто-нибудь – Владыка Моря замуж за сына зовёт).

– Она сговорена за Гефеста, – сказал я тяжело, - и сама на это согласилась. И тебе быть на ее свадьбе – скорее всего, она состоится после твоей.

– Пошли Афину, – выплюнул Арес. – Она представит Олимп лучше, чем я.

Не сомневаюсь. Хорошо хоть, вслух это не сказал. Договорил:

– А ты влез сегодня в драку с родичем будущей жены. Зевс не особенно любит Хромца. Но это его сын. Это не может не вызвать его гнев.

– И что он сделает? Отменит помолвку? И отдаст Кору в девственные богини или за Аполлона? Ты зря тревожишься, отец. Страх перед тобой так велик, что Зевс едва ли насупит брови. Даже если бы я явился на пир с головой Хромца.

Судя по блеску его глаз – ему этого хочется.

– Ты примиришься с Гефестом.

– Нет.

– Принесешь ему извинения.

– Нет.

– Отдашь дары – на сегодняшнем пиру.

– Могу ему в морду еще раз заехать. Или двинуть копьем – какой дар предпочтёшь?

– Ты меня слышал.

– А ты слышал меня. Что ты сделаешь, если я не примирюсь с ним? Посадишь до свадьбы на цепь? Выйдешь против меня сам на поединок? Так давай же! Проверим, кто из нас дерется бездарнее. Сколько можно осторожничать и договариваться – Владыка ты или не Владыка? Так ведь могут подумать, что ты боишься Зевса… или Гефеста… или меня.

Пальцы дернулись. Сжались на жезле власти – казалось, жезл сам повел руку: покарать дерзкого!

– Гневаешься, отец? – спросил Арес, темнея глазами еще – до Тартарской ночи. – Так покарай меня – чего тебе стоит. Ты дерешься не бездарно… так ведь, отец?

Давай же, шепнула тьма в глазах сына. Мягко, ласково, искушающе. Ударь сейчас, пока ты Владыка, пока ты – в полной силе. А еще лучше – подними лук и закончи со своим роковым предназначением.

С вязким страхом, который двадцать лет не дает спать, с вкрадчивым шепотом из прошлого: «Тебя свергнет сын, сын, сын…»

Стрелу и в Тартар – и пусть Пряхи на Олимпе подавятся гнилыми пророчествами!

– Ну же, – шепнули губы сына. Рокового пророчества. Он стоял, готовый к удару. Меч держал наотлет: соберется отразить удар? Нет?

И под ногами – словно трещинки льда. Отвратительного, тонкого, стигийского. Вдруг все же можно исхитриться – и избежать, но вдруг это – уже сейчас, и у меня дрогнет рука, и я не выиграю этот бой, потому что в ушах – тревожный гул пророчества…

– Что же ты, отец? Или боишься?

Щенок! Доведет ведь – полыхну, совью стрелу из владыческого гнева и действительно – всажу любимому сыну в глотку, лишь бы не слышать правды.

Потому что боюсь. Очень боюсь. Того, что видел однажды.

Куски тела отца, омытые черным ихором, неспешно падают в глубь Тартара. Свидетелей нет – подземный мир отвернулся, и пастушок-лучник торопливо сбрасывает черные куски в глубины Бездны. Слыша ее визгливый хохот: «Еще! Еще!!»

– Арес! Что здесь происходит?!

Мелькнул блик – золотые волосы в высокой прическе, золотая вышивка на пеплосе. Миг – и жена стояла между нами.

Спиной к Аресу, лицом ко мне, так что показалось – мать заслоняет непутевого сына.

– Аид! Неужели наш сын вновь разгневал тебя?! Умерь свой гнев, прошу – я уверена, он не таил ничего злого…

Выдохнул – с немой благодарностью к жене. Испарил из руки лук (откуда там лук?! Я что – был настолько близок..?). Позволил себе корявое подобие улыбки.

– Радуйся, Гера. Наш сын решил показать свою удаль в битве с Гефестом. Неудачно, так что мне придется подучить его сражаться…

– Не тебе меня учить, – прошипел из-за материнской спины Арес.

Гера обернулась. Теперь стояла спиной ко мне. Так что показалось – жена заслоняет непутевого мужа.

– Хаос Животворящий, да что же это?! Это так Гефест? И перед самым пиром у Зевса – ну, как же вы так схватились, ты же знаешь, какой сегодня день, ох… плечо болит? Пойдем, пойдем, нужно скорее протереть раны нектаром и амброзией, лишь бы только на лице меток не осталось, ну, что же это такое…

Я не стал слушать, как Арес бубнит разбитыми губами, что обойдётся без помощи. И что вообще – плевать ему, как он там будет выглядеть на пиру. И что вообще Гере лучше отпустить его гиматий, ибо он не несмышленный мальчишка…

Знал, чем закончится. Горячим: «Кто же ты тогда, Арес? Сколько раз я тебе говорила – не заставлять отца гневаться?»

Ушел из разгромленного мегарона.

* * *

Отношения с сыном складывались – хуже некуда.

Просто принимать свою Ананку, когда сын мал, лежит в колыбельке и тянет к тебе ручки. Сказать: я выращу, я буду любить, я дам ему всё…

Когда сын взрослеет и всячески показывает, что недрагоценному папаше осталось недолго – смириться с Ананкой почему-то труднее.

Может, я мало старался, не знаю. Сейчас помнится – вроде бы, и себя не в чем упрекнуть: и времени сыну – побольше, и ласки – сколько могу, и подарки, и разговоры, и сказки, и осторожно, очень осторожно, без суровости – к шалостям…

Наследник все же. Единственный. Пророчество, не пророчество…

Потому я старался дать ему все, чего не было у Афины. И вот, получи: Афина на Олимпе, Арес – старается с Олимпа сбежать, Афина помогает и знает все о царстве – Арес знать ничего не желает.

Афина же его и во всех видах боя уделает.

Может, за всеми моими попытками – научить его быть колесничим, и метать копье, и сражаться на мечах, и стрелять – слишком ясно слышался грохот пророчества: «Тебя свергнет сын, сын, сын…»

Я давил его и напоминал, что еще есть время, что я люблю наследника и я не мой отец... Но кровь Крона голосила в венах, рыдала каждой каплей, и черные глаза сына – слишком мои глаза – смотрели каждый раз – двумя неотвратимостями.

Я пытался. Сын тоже пытался – по-своему.

– Хочешь научиться стрелять, сынок?

– Не хочу.

– Почему? Твой отец лучник.

– Я не мой отец.

– Лучник и Аполлон. И даже Уран-небо!

– Ну и что?

– Тогда каким оружием ты хочешь владеть?

– Никаким.

Когда это случилось? Куда исчез беспечный смех малыша, который тянул руки к отцу? Который доверчиво цеплялся за мой гиматий? Просился со мной в конюшню («А меня на колесницу поставишь?») Когда?!