Серп забрала Гея, лук у меня не попросишь – кроме Стрелка, им никто пользоваться не может… что осталось?

– Оружие тельхинов, – выплюнул Зевс сквозь зубы. – Титаны пользуются таким же. Сделано оно добротно… но не дает нам никакого преимущества в битве.

Радуйся, бабушка, – подумал я. Видишь, я обещал. Потому что знал, что настанет день для этого разговора.

– Есть другой способ.

Достал из воздуха адамантовую стрелку. Легкую, белую, сияющую в полутьме шатра, будто игрушка.

– Лук Мать-Гея выплавляла из себя… но стрелы к нему ковали Циклопы.

И ни к чему знать, что лук – одно, а стрелы – совсем другое.

Зевс резко выпрямился, глаза заблестели.

Я не промахнулся.

– Циклопы? Те, что в Тартаре? Предлагаешь…

Я пожал плечами. Не предлагаю, конечно, куда мне. Предлагают воины и полководцы. Равные. Что может тут сказать скромный мудрец?

– Великая Пасть коварна. У кого хватит смелости отправиться в нее?

Может – у того, кто хочет чем-нибудь перебить, затмить, проклятое, неискоренимое, вечное – «Кроноборец»?

Младший ушёл в Тартар один. Это было ожидаемо – он жаждал подвига, который можно совершить в одиночку. Я даже не провожал его – мне незачем было показывать, насколько хорошо я знаю местные дороги. Так, прогулялся вслед тайком – кто там знает, если вдруг помочь понадобится…

Не понадобилось: младший справился. Вызволил Циклопов, договорился с ними. После сиял тихой, удовлетворенной улыбкой, показывал подарок: гладкий, внушительно блестящий трезубец. Говорил: стрелы Циклопы ковать отказались («Так и сказали – «Не, такого больше ковать не будем», – поддакивал Посейдон, а мне перед глазами виделась насмешливая улыбка бабули-Геи). А вот трезубец сковали – да еще какой, глаз не оторвать! Ну, у Посейдона – два зубца вместо трех. Тоже неплохо.

Я видел, как они испытывали оружие – в скалистых преддвериях того же Парнаса. Уран-Небо хмурился и подтекал дождем, ветры затеяли перебранку в деревьях, а трое Кронидов…

– Знаешь, как меня теперь называют? – весело спросил брат, когда удар чудесного оружия в пыль раздробил осколок скалы размером со среднего великана. – Поражающим Громом.

Гром при ударе трезубца и правда грянул – раскатился, бахнул по ушам.

От удара двузубого копья вывернулись деревья и почва сотряслась под ногами.

– Знаешь, как называют меня? – спросил Посейдон, который казался отлитым из мокрого камня. – Колеблющим Землю, ха!

Потом нахмурился, засопел. Подошел, предложил по-братски.

– Слушай, хочешь – мы тебе у Циклопов что-нибудь попросим? Чтобы получше лука. А то кто там знает – может, война начнётся, а ты как есть…

Зевс вскинулся, глянул на брата с предупреждением. Какое, мол, попросим. Что – попросим, когда у него уже лук Урана?!

Я хлопнул Посейдона по плечу.

– Не стоит. Оружие может быть одно. Знаешь, как меня называют? Аид Тихий.

– А ты предпочел бы другое? – прорвался сквозь хохот Посейдона и ветер тихий вопрос Зевса.

Я улыбнулся. Кивнул.

– Предпочел бы – Аид Невидимка.

* * *

– Я ждала тебя…

– Я пришёл.

– Я ждала тебя, о Литос…

Шепот накатывает приливной волной. Делает алыми щёки. Стыдливость и скромность тонут в каплях коротких поцелуев, боязливо проглядывают, поднимают голову, бросают осторожные взгляды – будто дичь на охотника. Движения дичи пугливы, неловки, трепетны, скованны: что сделать? снять пеплос? Или нет, ответить на поцелуй? Или вот еще плечо оголить, или обнять его, или, или…

Движения охотника – плавны, уверенны: дичь от него не уйдет.

Охотник заставляет добычу повернуться, касается высокой прически под черепаховым гребнем, шепчет:

– Почему боишься?

– Ты первый у меня… я знаю – как должно быть, но не знаю, что делать.

– Это знаю я.

Не так много у меня было тех, кто учил этому знанию. Но Левка – пропавшая, не вернувшаяся, ушедшая Левка – она была, и та нимфочка… как ее, с черными волосами, пахнущими свежестью и сладостью – тоже была, еще почему-то обижалась, когда я сказал, что меня не тянет к ней вернуться. И несколько одиноких вдов, приветивших в своем доме Странника – и они тоже были, а учусь я быстро.

Нам с тобой хватит на двоих, Разумная.

– Мы поступим разумно, – шепчу я, и Метида успокаивается в моих руках, обмякает, отдается неизбежному, отбрасывает стеснение. Нимфы смеются, так, Разумная? Смеются и называют Покровительницей Дев – за то, что ты, зрелая богиня, дочь титанов, не завела мужа, не завела даже любовника… не знала мужчины.

Пусть подавятся своим смехом, а мы поступим разумно.

Волосы выскальзывают из высокой прически, медленно распускаются, развиваются, окутывают пока еще не обнаженные плечи, в свете факелов начинают отливать красным деревом, а тело – словно искупалось в волнах заката… два тела.

–Знаешь, чего я боюсь больше всего на свете? – шепчет Разумная, когда мои руки начинают высвобождать ее от одежд – словно очищая диковинный плод, подбираясь к его мякоти. – Страсти. Влюбленности. Любви. Ты видел Афродиту, рожденную из пены? Её стихия туманит разум, забирает, растворяет его в себе. Проклятое чувство, которое оглушает настолько, что становится невозможно думать. Которое противостоит разуму.

– Я видел, – шепчу я, рассыпая поцелуи по ее коже.

Она теперь гостит то у Зевса, то у Посейдона – оба хотят на ней жениться, не знаю, кого Киприда выберет. Наверное, ждет, когда на Олимпе появится царь, чтобы припасть уже к его коленям. Основательно так припасть, навеки. Подарить бездонную, ласковую, небесную синеву глаз, и золотистость волос, похожих на подсвеченные солнцем облака, наградить рассветным румянцем, поцелуями губ, горящих ярче заката…

– Я видел, – шепчу я и касаюсь Метиды словно лука, который вот-вот выгнется под моими руками. – Я видел, я устоял.

Не знаю, чьей женой она станет, Афродита. Зевса или Посейдона. Или кого-то из титанов – Эпиметей с нее глаз не спускал… Моей женой ей не бывать. Из-за того, что ее стихия туманит разум.

А мне предстоит очень много думать, когда я стану царем.

– Я не буду будить в тебе страсть, Метида, – шепчу я. – Не стану будить влюбленность.

Не страшись, я дам только то, чего ты хотела. Ласка будет не настолько горяча, чтобы ты вспыхнула. Наслаждение – не таким глубоким, чтобы ты утонула. Останется только благодарность к тому, который принял твое приглашение через столько лет – но с этим тебе придется разбираться уже самой.

– Мне прийти еще? – спросил я наутро.

Она торопливо подбирала волосы с плеч и уже опять была серьезной. «Кислая» – наименовала ее та черноволосая нимфочка, как ее. «Яблоки вкуснее с кислинкой, – сказал я ей тогда. – И червей в них меньше, сладкая моя».

– Не нужно. Иначе я могу воспылать страстью. Или влюбиться. Или… еще что-нибудь. Теперь ты возьмешь от меня оружие в дар, Литос?

Я пожал плечами. Набросил хитон, поманил лук со столика, куда бережно пристроил его вечером.

– У меня есть оружие. Какая-то мудрая богиня… я не помню, какая… сказала как-то, что оружие может быть – одно.

– Смотря что ты считаешь оружием, – пробормотала задумчиво. – Хорошо. Приходи, когда нужен будет совет. Или дар. Приходи, за моей благодарностью, Литос, потому что я не хочу быть тебе должна за эту ночь.

– Приду, – сказал я, помедлив.

Она завернулась в одежды. Прислушалась к чему-то в самой себе. Тихо улыбнулась.

– Помнишь, ты сказал мне, что придешь, когда станешь царем?

– Помню, – отозвался я, стоя на пороге ее дворца. – Ты поняла верно.

Я пришёл не так скоро – через двенадцать лет. Когда Менетий, Титий и Эрифальт всё-таки договорились и все-таки собрали войска.

Когда братья решили устроить первый бой – боги против титанов. На каком-то неизвестном поле, поросшем полынью.

– Мне нужно время, – сказал я.

Метида кивнула. Указала мне на резную деревянную скамью под пышно цветущей яблоней – во дворец звать не стала (слуги, да и вообще…). Попросила тихо: