Я пожал плечами. Развел руками.

– Да из себя сделаю!

Ата прыснула еще раз – мелкими смешочками. Покосилась на меня. И выговорила наконец:

– Ох, Тартар… это ж сколько работы, подумать страшно!

* * *

Это тогда я стал Аидом Невидимым, Аидом Мудрым (Аидом Стрелком меня прозвали сразу после того, как я вогнал стрелу папочке в глотку). Аидом Отшельником.

Распорядителя себе завел – со склочным нравом и манерой жрать все, кроме Амалфеи, которая сразу же показала Эвклею – кто тут чья еда (сжевав половину его хитона). Зачем завел? Чтобы было, кому народ гонять от пещеры отшельника. А то коза как-то в одиночку не справляется. Да и пояснить «он проводит время в тишине и в размышлениях, его нельзя тревожить» может разве что с разбегу и рогами в больное место.

У Эвклея же это получалось замечательно. Очередного гостя распорядитель привечал на пороге какого-нибудь моего убежища – при этом сам распорядитель неизменно жрал. И чесал волосатую ляжку, проглядывающую в дыру от хитона, проеденную козой.

– Вот, – говорил распорядитель гостю, – понимаешь… размышлениям предается.

И плевал с таким видом, что сразу становилось ясно – во где у него, Эвклея, эти размышления сидят.

Если гость оказывался настойчив – распорядитель пояснял, что от моего желания постичь разумом тайны Космоса меня, конечно, отвлечь можно… но «грозен».

Врал, словом, с таким пренебрежительным видом, что ему верили. Оставались ждать меня из раздумий. Или уходили, вздыхая. Что, мол, с него взять, с мудреца? Воевать не хочет, союзов не заключает, к власти не рвется…

Посетители были почти что правы: я не хотел воевать – и готовился к войне.

В странствиях узнавал противника – людей Золотого Века, басилевсов, лапифов, сатиров, кентавров. Бывал в племенах великанов – неузнанный, под чужими именами. Пировал на чужих свадьбах, держал на руках чужих сыновей. Иногда, впрочем, назывался – когда требовалось кого-нибудь огорошить мнимой мудростью. И просто так – чтобы не расслаблялись.

Они думали, что я скитаюсь просто так – я лгал, скрывался и изучал, и через десяток лет Аид Отшельник знал, кто с кем в родстве, кто кого ненавидит, кто станет следующим басилевсом и чем дышит каждое племя.

Вокруг кипели страсти, все готовились к войне против всех, и я готовился тоже, только – иначе.

Сдерживал обещания. Находил союзников.

– Радуйся, Хтония.

– Вырос, - сказала она, когда нагляделась на меня. Покрутила, так и этак, впиваясь глазами в лицо. Прикусила губу, и морщинок на и без того морщинистом лбу стало больше. – Знаешь, наверное, на кого стал похож?

Я пожал плечами. Прошел за ней по высокому земляному коридору с орнаментом из камней. Сел в земляном зале на кресло из переплетшихся, старых камней. Вода в чаше для омовения рук мигнула, отразила лицо – острые скулы, смоляные волосы, глаза – чернее ночи.

Бороды вот только нет, да еще безумия на физиономии не хватает. А так…

– Оболочка есть оболочка. Жрать своих детей я не собираюсь.

– Мало ли, чего ты там не собираешься, внучок, – задорно откликнулась Гея. – Ты вот править не собирался. Помнишь, на Крите-то, когда в первый раз виделись? «Да на кой мне…»

– Так я ведь и сейчас не собираюсь, – отозвался я и уворовал фигу со стола. – Дворца себе не выстроил. Не женился. Амброзии вот не ем. Отшельник, мудрец, кто я там еще?

Мать всего сущего фыркнула носом. Подсунула поближе тарелку с темным медом – угощайся, мол. Спросила напрямик:

– Почему передумал?

– Помнишь, я говорил тебе – начнется война, если я вдруг сяду на трон? Если я не сяду на трон, она еще вернее начнется. Все против всех. Ты заметила, как вооружаются твои дети? Мои братья пока в союзе, но, если вдруг дойдет до раздела власти – будут воевать друг с другом. Я отыграл время – они пока что готовятся, и крупные военные союзы не заключаются… но рано или поздно битва грянет. Выход может быть только один: на трон должен сесть тот, кто устроит всех.

– Посади Зевса. Или Посейдона, – предложила Гея-искусительница. – Чего тебе стоит, а? Стань за плечом того, кого выберешь, сделай из него правителя…

Мне бы знать, куда этот новоявленный правитель меня потом запихнет в благодарность.

– Титаны Зевса не примут. Он противоположность Крону, которого они признавали. И он это знает, потому начнет избавляться от них. Всех. Не остановится, пока не останется… кто там останется? Эпиметей? Прометей вряд ли – слишком правдолюбив. Скажи, о Хтония, тебе понравится такой выход?

Отвернулась, дернула ртом. Нервно стиснула в пальцах виноградину. Как, мол, говорить с этим юнцом – непонятно…

– Тебя титаны примут?

– Ты сама говоришь, я похож на Крона.

– Может быть, больше, чем тебе самому хочется, – проговорила тихо и устало. – Что, внучок? Что ты хочешь делать? Говорить с титанами? Предлагать им мир? Всем?

Я поймал ее взгляд – погрузился в густую, мягкую, распаханную ниву, будто бронзовый, отточенный плуг. Выбросил в ответ давнее воспоминание: мальчишка грызет яблоко на зеленой лужайке. Старушка в темных одеждах присела рядом, вцепилась пальцами в траву, шепчет:

– Зачем со всеми, зачем… пошел бы к своей бабке, к Гее-Земле. Сказал бы: давай ты со своими детьми титанами поговоришь. А я твоих других детей из Тартара вызволю. Вызволил бы, а, пастушок?

Вздрогнула, метнула неверящий взгляд: неужели?! Ужели, – кивнул я коротко. Еще как – ужели… Я не стану благодарить тебя за оружие, Мать-Земля. Думаю, Крон тоже не сказал тебе «спасибо» за серп, которым оскопил отца. Ты сердилась на Урана – и вооружила сына. Ты сердилась на сына – вооружила меня.

Мы квиты.

Но за мир с титанами я готов платить.

– Ты… пойдешь в Тартар? Освободишь их?!

– Не я. Куда там бедному, мудрому отшельнику. Но твои дети – Циклопы – будут свободны. Если поговоришь с другими своими детьми.

– Не все послушают.

– С теми, кто не послушает, будет как с Кроном.

– Ты хочешь вызволить из Тартара Циклопов – чтобы там освободилось место, Кронид?! Чтобы туда поместились другие мои дети? Мои внуки?

– Я тоже твой внук, – напомнил тихо, и она остыла, уронила руки на стол. – Они смогут выйти, потом. Если принесут мне клятвы. Я не собираюсь начинать войну. Ни с кем.

Я хочу ее избежать.

Она взглянула с сомнением, с подозрением… Потом улыбнулась, процвела румянцем на сухих щеках.

– Хорошо. Помни, что сказал мне сегодня. Когда мои дети будут свободны – я поговорю… с другими моими детьми. Виноград-то будешь?

Больше мы не говорили о деле. Так – делились новостями. Она рассказывала о Рее. О своих других дочерях. О заре времен и новых цветах.

Только потом, когда я собрался уходить, она заметила тихо:

– Ты ищешь странных союзников, внучок. Твои братья уговаривают присоединиться к ним богов. Воинов. Басилевсов. А ты… Ата, теперь вот я. Что могут решить слабые женщины?

– Как вить нить судьбы и когда ее обрезать, – сказал я тогда. – Мойры – женщины. И воины рано или поздно возвращаются к очагам, которые поддерживают матери, сестры и жены. И после войн невольно прислушиваются к матерям, сестрам и женам. Сплетни тоже далеко не всегда разносят мужчины.

Мне ли не знать, я достаточно поскитался по селениям смертных. Достаточно держал на руках чужих детей. Помогал хозяйкам и хозяевам советом. Демонстрировал свою скромность по поводу и без.

Зевса славят воины. Посейдоном восхищаются во время пиров. У братьев полно любовниц, и слава об их прыти идет далеко.

Только вот когда смертные возвращаются в жилища – их встречает неизменное «Климен» из женских уст.

– Ах, такой мудрый, такой скромный, войны не хочет, а рассудительный такой. А эти двое – они что? Они о ком пекутся? Ах, вот нам бы не их, а этого, вот из кого бы хороший царь вышел…