Как-то раз он в трущобах случайно столкнулся с человеком, которого знал мальчишкой и с которым работал на молочной ферме. Тот мальчишка вырос и стал владельцем продуктового магазина в Торговом Конце, а в тот день посещал здесь свою подругу детства, женщину, чернившую глаза в доме, где Анатоль имел обыкновение падать на пол вследствие сильного опьянения. Он тогда сказал Анатолю: «Возьми ты себя в руки и займись каким-нибудь делом!»
Эти слова произвели сильное впечатление на Анатоля, и не только слова, но и тот факт, что произнес их человек, бывший ровней ему в детстве, человек, которого он считал не только идиотом, но еще и слабаком, а к тому же и занудой. Вот тогда-то он и дал себе зарок поступить так, как посоветовал ему этот болван, но при этом профессию он себе выбрал весьма неожиданную.
Он пошел за ним следом – его звали то ли Фарелл, то ли Лафетт или как-то иначе с подобной же пропорцией гласных и согласных, – тихонько напевая что-то себе под нос. Он выслеживал его несколько дней, узнавал про его жизнь, фиксировал его маршруты, запоминал лица его доверенных персон и соседей.
Узнав о нем всё, что ему требовалось, Анатоль перерезал одну из его артерий, когда тот опять появился по своим делам в трущобах. Кровь хлынула из него фонтаном под мелодию и слова какой-то дурацкой песенки собственного Анатоля сочинения прямо на голую грудь той черноглазой женщины. Она, конечно, стала возражать, и Анатоль пообещал принести ей достаточно денег в компенсацию, если она успокоится и избавится от тела Лафетта, или Фарелла, или Рафаэля, или как там еще называли этого теперь обескровленного идиота. Она ни на что такое не хотела соглашаться, но тогда он спел ей песенку и показал нож, после чего она передумала.
Чтобы уж закончить эту часть истории и, таким образом, снять с наших плеч ответственность за возвращение к концовке позднее, расскажем, что Анатоль и в самом деле вернулся и выплатил ей очень щедрую компенсацию за беспокойство, она стала подругой Анатоля, и их дружба продолжается и по сей день. Он нашел для нее достаточно всякой разнообразной работы, после чего она стала редко или вообще перестала чернить глаза.
Оставив женщине труп на сжигание, или продажу, или расчленение, он отправился туда, где жил Рафаэль – давайте за неимением лучшего остановимся на этом имени, – и, обойдя все комнаты, задушил всех, кто лежал в кроватях, всех остальных убил ножом, после чего присвоил дом.
Насвистывая, он взял ключи от магазина, нашел там сейф, шифр которого был оставлен в настройках по умолчанию, и таким образом добрался до денег, которые там хранились. Часть из них он отложил для компенсации женщине из трущоб, а на оставшиеся нанял ломовика, его телегу и мальчика. Он поручил им погрузить на телегу все съедобные товары, которые не испортятся за ночь, поскольку он собирался утром отправиться на базар и продать всё это шеф-поварам, закупающим продукты для дневных блюд.
Увидев, что телега заполнена только наполовину, он вернулся в дом и, заплатив ломовику и его мальчику серебряную монетку за то, чтобы они закрыли глаза на трупы, поручил им погрузить на телегу все ценные вещи, какие им попадутся. Пока они занимались этим, Анатоль шарил глазами по бывшим комнатам Рафаэля. Он не считал себя хоть сколько-нибудь виновным в том, что сделал, и отметил это свойство в себе. Человек много выигрывает оттого, что знает, кто он есть, и не каждый может не моргнув глазом уничтожить целую семью.
Понимание этого вскоре оказалось полезным для Анатоля, поскольку на следующий день, когда он пытался продать то, что перешло к нему, в нем, ломовике и мальчике быстро распознали убийц, и пока толпа бывших собутыльников Рафаэля забивала до смерти двух других, Анатолю удалось ускользнуть в уединенное местечко, где он потом решил податься в ассасины, поскольку убийство как таковое не вызывало у него отторжения, вот только с продажей товара возникали трудности. Анатоль убедил себя, что если платить ему за убийство будут вперед, то вообще никаких проблем не возникнет, и он будет избавлен от труда сбывать контрабанду.
И вот много лет спустя он размышлял, не составить ли ему план, по которому бо́льшая часть наследства Пэджа отойдет к нему. Останавливало его лишь одно, и он был готов признаться в этом любому, если бы его спросили: он был абсолютно счастлив на своем месте, наслаждался всеми сторонами своей работы. В отличие от других он расстроился, когда услышал, что, по мнению Пэджа, тому нужны их гарантии, потому что его наниматель платил ему немалые деньги за не очень обременительную работу, а на кого другого он будет работать, когда уйдет Пэдж?
Он сочинил плач по мистеру Пэджу, и, хотя у того не было похорон, было бы здорово, если бы Анатоль на похоронах исполнил свое сочинение.
О Греке Мике ничего не известно. А о Глухом Сэме и Саймоне? Об этой паре еще нужно поговорить, хотя о них частично уже говорилось, а потому мы должны вернуться за стол в «Музыкальном позыве», потому что, если мы не сделаем этого, это будет несправедливо, ведь все ассасины равны в глазах Матери Мордью, а потому и в наших глазах, которые служат дополнением к ее, поскольку это ее история, знаем мы уже об этом или нет.
О Глухом Сэме по очевидным причинам нужно говорить без ссылок на звук. Мы вообще не должны говорить о наших разговорах о нем – и эти слова есть звуковая метафора, – вместо этого мы должны говорить, что имеем с ним дело, или обсуждаем его, или ставим спереди и в середине, поскольку такие существа не шумят.
Из этого, однако, не следует, что Сэм – который был Глухим Сэмом для других, а просто Сэмом для себя – жил в полной тишине. Он много что слышал, только эти звуки не соотносились с событиями в мире, а были вещами, сотворенными его разумом из усеченных путей, которые не доходили до его органов слуха, что есть у других. Он слышал свист и звон, высокие тона и низкие, так-так-так и ма-ма-ма и еще такое бесконечное количество бессмысленных звуков, что он просто их игнорировал по большей части, если только не пользовался ими как снотворным или как будильником.
Он про себя не думал словами, поскольку ни одного никогда не слышал, и не потрудился научиться читать, но быстро говорил на визуальном языке, который позволял выделять самые малые различия и вкладывать в них смысл, а смыслы других людей он различал по движению губ или по морщинкам в уголках глаз, которые он любил в Шарли с таким самозабвением, что почти ничто другое его уже не трогало.
Тут требуется одно пояснение. Прежнюю Шарли он не любил – она была жестким существом, черты лица у нее были суровые и недобрые, и хотя они с Сэмом производили впечатление взаимной влюбленности, это чувство никак не вырастало в его сердце. Он полюбил ее преемницу, новую Шарли. Было что-то необъяснимое в этой ее новой сущности, вызывавшей у него ощущение любви, которое он чувствовал своим нутром, независимо от того, был он одет или раздет, ночью или днем, во сне или наяву.
Вот она сидит за столом, прячет свои истинные мысли, глядя себе на колени, окруженная пустыми бутылками и высокими спинками стульев, на переднем плане сцены, которую он видел сто раз: ресторан, наполненный посетителями, лениво поглощающих свои жирные дорогие ланчи.
Мы узнали прошлое некоторых этих ассасинов, но сущность Сэма определяло его настоящее, потому что прежде он никогда не был влюблен, и вот появилась Шарли, такая совершенная даже в своих несовершенствах, в небольшом косоглазии ее левого глаза, небольшой горбинке на носу, и всё это в сочетании с другими ее свойствами – силой, соотносимой с интеллектом, проницательностью, соотносимой с действием, действия, соотносимые с бытием – и с ее красотой, очевидной во всем остальном; он не мог отвести от нее глаз, даже когда контракт был положен на стол и Пэдж произносил свою речь.
Деньги определенно играли важную роль, но только если он разделит их с ней, с этой самозванкой, которая непонятным для Глухого Сэма способом преобразилась по сравнению с оригиналом в сторону неописуемой красоты.
