Он сразу же понял, чем занималась его мать в трущобах и почему.

Он знал, что мог бы переиграть события, если бы почувствовал позыв сделать то, что теперь казалось почти несуществующим и иррелевантным: тот момент, когда его мать в конце концов удалила его отца из материального царства.

Он мог бы увидеть то, что видела только она своим волшебным ВНУТРЕННИМ ГЛАЗОМ, – ее манипуляции со структурой холста в попытке переделать его под свой собственный имидж и таким образом достигнуть основной божественности и создать материальное царство, полностью созвучное с ее волей.

Но его знание вовсе не означало, что его это реально заботило.

Сходным же образом он знал, как она себя поведет и как будут реагировать на это другие, а еще как в конечном счете будет разрешен вопрос о передаче ей роли нового холстовика, но это не значит, что он решил уделить этому свое внимание, поскольку еще существовало знание о том, как всё это повернется, а также почему и каким образом будет реагировать основница, и все воздействия и последствия, к которым приложила руку его мать.

Зная и видя концепции всего сущего, он знал и то, что всё это должно быть частью гораздо более широкого состояния вещей, которое в своей бесконечной широте является неподвижной недифференцированной массой материи, а также концепции и энергии. Он знал то, во что мог теперь проникать на расстояниях его ум: все вещи неподвижны в их бесконечной сложности. Они были вездесущи во всем холсте сами по себе и во всех вещах, которые не осуществились, но могли осуществиться. Определить с такого расстояния, кто, что и когда делал в материальной реальности, было задачей очень мелкой, может быть, даже ничтожной, точно так же и нить тканной вручную материи при повторяющемся узоре, хотя по-своему и важная – если бы ее там не было, как не было бы и других нитей и волокон, то никакого повторяющего узора не существовало бы, – но не на какой-то особый манер, а только в рамках всеобщности.

Иными словами, он знал, что сделала его мать, но его это настолько не волновало, что он даже не озаботился узнать, что знает об этом.

И всё же он испытывал мучительную боль, которая означала, что он не годится для этого места.

И если он не годится для этого места, то для какого годится?

И как ему добраться туда?

И какова его роль в том месте?

И еще он мгновенно узнал судьбу Сириуса, его собаки. Он знал о его возвышении в гибрида собакобога, случившемся после того, как пес сглодал остатки плоти с лица мертвого холстовика. Он знал о его восхождении на Гору Мордью с целью предпринять атаку на Господина в защиту Натановых останков, использовавшихся при создании Огнива. Концепции, объединенные с целью получения цепочки причинно-следственных явлений, были доступны ему в виде пассивного знания и в любой форме, выбранной его разумом, а потому он мог наблюдать скачки Сириуса по Торговому Концу. Та часть Натана, которая сохраняла интерес, именно так и поступила и насладилась зрелищем, но то была лишь крохотная часть более крупного овладения знанием, которое имел в виду разум Натана.

– Ко мне, Сириус! Ко мне, мой мальчик! – кричала эта его часть, но в нематериальном царстве не существует причины и следствия, вместо этого там наблюдалась тенденция утраты Натаном своей сущности, утраты того якоря, который он ощущал когда-то в материальном образе «Натана». Во всё возрастающей степени «Натан» склонялся к тому, чтобы стать совокупностью нематериального царства. Таковы судьбы почти всех духов в их посмертном существовании. В материальном царстве всё ограничено, всё субъективно и отчетливо, в нематериальном царстве ничто не имеет ограничений, всё объективно и расплывчато. Для «я» это вещь опасная, поскольку, как и у любого средства, стимулирующего сердечную деятельность и растворенного в избыточном количестве воды, аромат будет потерян даже при минимальном растворении. Натан знал многое, но понимала это только часть его сознания – а весь он в своей цельности приближался к познанию всего и именно это и осознавал.

И всё же его мучило проявлявшееся в виде боли чувство, что он находится не там, где ему следовало бы находиться, и что он должен находиться совсем в других краях.

Может быть, его тянуло туда, где он должен был находиться, как масло тянет на поверхность уксуса, с которым оно смешано, поскольку является веществом более легким, а потому всплывает на поверхность и сепарируется, даже если его немного перемешать, а в случае с Натаном его инфузии Искры и холст-когерентность могут создать временную гетерогенную смесь, точно таким же образом масло с уксусом образуют эмульсию, если их встряхнуть или взбить мутовкой.

В какие места мог отправиться Натан и под чьим влиянием?

Здесь были идеальные формы призраков, их холст-паттерны декларируют себя, как концепции, и если бы Натан пожелал узнать, что мотивировало этих клубных духов, которые узнали его, когда он жил в Мордью, которые призывали его к действиям, непонятным для него, то он мог бы поговорить с их копиями здесь.

Он этого не сделал.

Был только один подобного рода пример, привлекший его внимание на фоне общей тенденции к наведению тумана и обобщениям, и этим примером был характер его отца, который являлся к нему, как музыкальный мотив приходит к слушателю оперы, как узор, который можно различить в других вещах, как последовательность, которая становится заметной в звучании нот и является развитой и изменчивой, но всё же узнаваемой частично или в целом и в разных настроениях и тональностях.

Его отец всегда оказывался в тех местах, что привлекали внимание Натана, или в виде контура в деформации ландшафта, сделанного Натаном репрезентативным для нематериального царства, или на пути водного массива, направляющегося в сторону моря, или в любом количестве метафорических ощущений, которые не имеют точного нематериального последствия, но вполне вообразимы материальным разумом. Его отец всегда был там, всегда исправлял мир или исправлялся сам.

Он был там в идее Натановой матери, когда она поедала плоть своего мужа, чтобы напитать энергией свои заклинания, и хотя Натан и знал про ужасы, которые ассоциируются с этой концепцией, он их не чувствовал, тело его стало теперь вещью чуть ли не комической, а озабоченность надлежащим пищеварением и потреблением превратилась в почти немыслимый аспект универсальных паттернов, свободных от всяких нравственных тревог, на которых фиксируется материальный разум.

Тут были и ассасины, которых нанял Пэдж, чтобы убить его друзей, была и Мать Мордью, ее троглодиты, ее любимчик, люди с коровьими головами, змеи с человечьими головами, le Roi de L’Ombres. Здесь были Присси и Гэм, Два Джо у себя на небесах, Дашини, драконы и волки, Белый Олень. Здесь были Беллоуз и Адам, Анаксимандр и Фалес. Здесь был Господин, пьяный от Целительного Средства и скорби, Пенфенни и ее экипаж, их корабли из рыб, устриц и кальмаров.

Всё это и еще больше – всё сущее – было там.

Но Натана волновало только одно, только на одном фокусировался широкий и бесфокусный разум: палец его отца, этот запретительный перст, всегда возбраняющий, мельтешил около его лица с таким упорством, что со временем стал единственным объектом его размышлений, если не считать боли несправедливости и чувства разделенности, насильственного отстранения.

Палец, отделенный и покрытый струпьями, его мертвый отец, переполненный болью, удаляющийся теперь всё дальше и дальше.

Комплекс концепций, материя мысли, рассеянная тотальность всего одновременно было состоянием безвременного существования, в котором пребывал Натан.

Потом было еще давление воздуха на его кожу, влажный воздух в ноздрях, достаточность воздуха, вдыхаемого в грудь. Потом было небо бледнее утиного яйца, подрагивающая линия далеких гор, ни одного облачка, закрывавшего что-нибудь от глаз. Он чувствовал чью-то близость, женщину, ее руки на его талии, обнимают его сзади, пальцы сцеплены на его груди.