На их щиколотках под каменными одеяниями были волшебные ножные браслеты, волшебными цепочками прикрепленные к волшебной стальной штанге, которая проходила сквозь стены и фиксировала их на месте, если кто-то вдруг попытается воскресить их и отправить в реальность.

Они были древними стариками, ровесниками Особняка, они обросли лишайником, но погодные условия не тронули камень. Они своими выпростанными руками показывали вниз. Объект их внимания перестал быть тайной для Сириуса – в этом месте находилось замороженное тело Натанова брата, сброшенное со стола, на котором он стоял, и теперь лишенное лица.

Некоторые боги могут отменять волшебство той разновидности, что скрепила реальные формы этих призраков, так долго находящихся вне своих тел, но Сириус не был одним из них. Если призраки рассчитывали, что он вернет им их тела, то их ждало разочарование – он оставил их стоять, где они стояли, указуя руками вниз, – но не исключался и другой вариант: может быть, они рассчитывали, что он уничтожит Господина и тем самым разрушит волшебство, такое развитие событий было всё еще вполне возможным.

Сириус чувствовал всё это своим мистическим органом, знал, где находится враг, но Особняк располагался слишком высоко даже для гибрида бога с собакой, и каждый раз, когда он понижал свой опыт в целях взаимодействия с миром, он удалялся от вершины вниз по склону, отчего листва на деревьях начинала дрожать, облака пускались в пляс, а на Новой Стеклянной Дороге начинался пронзительный звон. И тогда ему снова приходилось ускоряться.

Тем не менее Натан был там. Сириус знал это.

Отсутствие продвижения вперед – вещь особо неприятная для собаки, принадлежащей к тем существам, которые всегда стремятся к чему-то, кажущемуся недостижимым. Задумчивость, склонность к размышлениям, планирование и логика были для него вещами невозможными, Сириус хотел добраться до верха и войти в Особняк. Но когда он попытался, у него ничего не получилось. И что ему оставалось делать?

Издалека до него донесся вой. Это был вой суки – он уже слышал такой прежде: сначала торжествующий и возбужденный из руин города, а потом поощрительный, подобный вою сирены. Это было, когда он сражался с волнами на море, но теперь источник воя находился где-то рядом.

В его мистический орган проник призрак самки собаки, идеальный, отливающий белизной, прекрасный, и Сириус понял, что именно она и говорила с ним прежде.

Она снова завыла, звала его спуститься по склону, и он, кинув один короткий взгляд на недостижимый Особняк, один раз сглотнув слюну, отправился на поиски суки. Он вовсе не отказался от своей первоначальной цели, просто добавил к ней еще одну, а кто скажет, что бог не может заниматься двумя делами одновременно? Никто, поскольку боги всесильны и могут выполнять несколько задач одновременно.

Сириус тоже взвыл и с этим понесся к ней вниз.

Собаки любят бегать, а богособаки любят бегать не меньше простых собак, и когда им есть к чему бежать, они получают радость от движений, совершаемых их конечностями, от ветра в шерсти, который приглаживает им морды, прижимает к голове уши, превращает их в идеальную стрелу, которая летит по улицам, петляет между деревьями, пересекает любые пространства, которые лежат между ними и целью. Их лапы, кажется, даже не касаются земли, а когда касаются, эффект подобен грому, словно бьют колотушкой по басовому барабану с невероятной быстротой, сотрясая при этом землю.

Животное размерами поменьше отвлекалось бы на птиц, или на палтусов, или на рушащиеся от их топота дома, но Сириус был сосредоточен на одном – на движении в сторону воющей суки.

Она снова завыла, теперь гораздо громче, и он мчался к ней, не обращая внимания ни на какие препятствия, поскольку, переварив Божью Плоть лица холстовика, он почувствовал, что его богоподобие возросло, превзошло ту меру, при которой можно находиться в реальном мире. Здания, которые раньше могли бы его остановить, исчезли со своих оснований, отдав ему приоритет существования. Люди, которые могли бы защитить себя от него, от его нарастающего присутствия, грозящего уничтожить их, остались нерожденными, никогда не существующими, права Сириуса на этот мир стерли их во времени задним числом, а также их родителей, так что ни он, ни они могли не беспокоиться из-за его появления.

Он добрался до места назначения. Остановился, проскользив какое-то расстояние, его когти выскребли полосы в камне, разбросали в стороны кирпичи и тротуарную плитку в тяжелом облаке, которое издавало взволнованный треск, возражая против того, что сталось с улицей.

Она стояла на некотором расстоянии от него между двумя обрушенными домами, которые прежде назывались Фактория. Огромная и крепкая – ровня Сириусу, у нее была течка, и она вся раскисла, и хотя привлек сюда Сириуса ее вой, ее образ, учуянный мистическим органом, теперь только ее запах наполнял собачье чувствилище. Этот запах взял верх над ним, ослепил, оглушил, принудил к молчанию даже его мистический орган. Когда она повернулась к Сириусу задом, он, не колеблясь, взгромоздился на нее и исполнил свою роль.

Теперь, когда сука была рядом, она могла контактировать с ним через его мистический орган. Она прочла его мысли, выявила в нем его недавние реакции и поняла, почему он не смог найти вход в Особняк. Сириус тоже прочел ее мысли и узнал в ней аватару Госпожи Маларкои, которая враждовала с врагом Натана, а значит, по древнему закону об общих врагах, была другом его служебного обета.

В тот момент, когда Сириус извлек из нее свой член, уменьшавшийся в размерах после выполненного долга, из нее вывалились семь щенят, каждый одновременно был похож на собаку и в то же время оставался элементальным – один из огня, один из воды, один из света, один из тьмы, один из ветра, один из горы, и один из какой-то неопределяемой материи, но тем не менее фундаментальной, – и они не пищали, не хватали ртами воздух в своем первом дыхании, нет, они резвились у ног отца, протявкивали песни, надлежащие их природе.

Поначалу он поднимал свои громадные ноги, словно эти существа были вредителями, но они не кусали его, а пахли почти так же, как он. И он вскоре понял, что они из его стаи. Он лег и позволил им забраться на него, попрыгать на нем, зарыться головой в его шерсть, а поскольку он был богоподобной собакой, их огонь не обжигал его, как и их темнота не ослепляла его, как и их горы не сокрушали его – нет, они были существами точно того рода, что требовался ему для радости.

В Фактории было мельничное колесо, и хотя солоноватый пар, который прежде крутил его, иссяк, а удлинение, которому подвергся Мордью, сделало из круглого колеса овальное, Сириус теперь был достаточно силен, чтобы снять колесо с оси и зашвырнуть в воздух. Оно летело, вращаясь, оно вошло в городские руины и полетело вниз по пустой и заброшенной улице.

Шесть из семи новых дочерей Сириуса бросились за колесом, на их губах играли улыбки, открытые и страждущие, а седьмая – та, что из неопределяемого элемента, – осталась рядом с отцом. Он облизывал ее, пока остальные не вернулись с колесом, и тогда он швырнул его еще раз, а ее подтолкнул вперед, побуждая догнать колесо. Она опять отказалась, прижалась к нему. На третий раз Сириус сам бросился за колесом, шесть из его дочерей побежали за ним, а дочь-отказница осталась там, где он только что стоял. Потом, когда ее отец и сестры вернулись, она побежала от них вверх по склону холма.

Белая сука с лаем бросилась вверх следом, а за ними устремились и другие – это была веселая игра в догонялки со множеством петляний и прыжков, рычания и лая. Если враг Господина этого города хотел, чтобы они посеяли здесь хаос, то их игра точно достигла бы этой цели – не осталось ни одного места, которое они не выровняли бы, а оставшийся народ тем временем в страхе бросился к берегу, чтобы оттуда мрачно смотреть на длинные уходящие корабли.

Когда собаки добежали до места, где прежде был Сириус, на высшей точке, до которой он сумел добраться, белая сука проделала дыру в ткани реальности, а несогласная дочь встала рядом с этой дырой.