Первое, что увидел Соракс, были ее книги – тут были сотни книг, уложенных одна на другую.

Аринн своими змеиными чешуйками опоясала одну из книжных груд, словно это были снесенные ею яйца.

– Они – беженцы, все эти манускрипты, все эти стопки из руин Большой Библиотеки.

Соракс охнул.

– Я слышал, что библиотека в Гластонбери была сожжена, и все книги погибли. – Он подполз поближе, в глазах у него были слезы – эти книги были подарком Крена. – Вы из этого почерпнули сведения, которые проповедуете?

Аринн улыбнулась, но ничего не сказала.

Он пополз за ней в темную кладовку, и там она подняла неприметный мешок в темном углу. Под мешком была крышка лаза, ведущего в расщелину. В это пространство был опущен сундук, оплетенный металлическими полосками.

У сундука не было замка, потому что человекоголовые змеи не могут толком вставить ключ в скважину и уж тем более повернуть его, но у него были диски набора, которые она, пока выставляла цифры языком, заслоняла своей головой, скрывая шифр. Теперь, подавшись назад и приподнявшись, она оказалась рядом с ним.

– Там, внутри, – сказала она, показывая направление своей молчащей погремушкой, – забытые труды Заветов Крена. – Она посмотрела на Соракса, на его широкие щеки, впавшие карие глаза – можно ли им доверять? Видимо, она увидела в них что-то, потому что продолжила: – Это такие книги, как «Фрагменты на пути к натурфилософии холста», «Практическая теология» и «Неполные записки заседаний общества Холстовиковый Тонтин».

Если прежде его глаза говорили о том, что ему можно доверять, то теперь прежнее выражение сменилось непониманием – судя по отсутствию всякой его реакции, было ясно, что он ничего не знает про эти книги, а названия не подсказали ему ничего об их возможном содержании.

Они принесли книги в жилые зоны обиталища Аринн, и она положила их на плоское основание, на решетку, которая образовывала семантический задник системы письма человекоголовых змей. Она улеглась на груду подушек, чем повергла его в недоумение относительно подоплеки этого жеста на его глазах.

Некоторое время спустя он поднял глаза, и осторожный блеск знания в них нередко терял уверенность перед лицом его невежества и сомнения, эти два фактора возникали, как верхняя и нижняя точки волны, тогда как спокойная вода указывала бы на полное понимание.

– Я… – начал было он и запнулся, и Аринн восприняла это как знак отсутствия в нем мудрости.

Она поднялась с подушек в крайнем и решительном раздражении, но поняв по его лицу, что он запуган и полон раскаяния, она решила не читать ему лекцию о его глупости, а вместо этого указать на то знание, зачатки которого уже, возможно, угнездились в нем, продемонстрировав ему то, что, вероятно, встретило бы у него понимание, преподнести ему такой вариант идеи, который будет полезен с педагогической точки зрения, в особенности когда обучаешь личность, незнакомую с данной дисциплиной.

В «Неполных записках» было заклинание, называвшееся «Открытие глаз». Это заклинание Аринн и опробовала на Сораксе, процитировав звуки со страницы ее собственных записей, энергетические затраты взимались у одной из целого садка пленных мышей, недавно родившихся и не только попавших в ее меню, но и ставших движущей силой ее волшебства.

Что же касается Соракса, то для него занавес реальности поднялся, и за ним обнажился холст, который предстал перед человекоголовым змеем, как темное и извивающееся поле возможностей, в пределах которого возникали и исчезали факты и истины, размеры и формы становились узнаваемыми и растворялись в ничто, люди и события срастались и исчезали. Поперек всего этого, словно образ, составленный из тысяч других образов, можно было разглядеть очертания Крена: вот его митра, вот его посох, тут были его хорошие красные чешуйки, а тут плохие желтые, тут было основание его шеи, а там – приподнятый подбородок. Всё это возникало на считаные мгновения, сама форма холста заволакивала эти его черты, поглощала его в своей бесконечной преднамеренной бессмысленности, но прежде чем это исчезло, одна вещь стала совершенно ясной: Крен умирал.

Когда реальность несколько минут спустя восстановилась, то образовывался Крен постепенно из холста таким образом, который являл Сораксу индикатор истинных внешних источников быстротечных форм реальности. Этот эффект оставался какое-то время, демонстрируя Аринн и ее кольца, как физическое проявление вибраций, содержащихся в различных состояниях холста. Заклинание было сформулировано именно для такой работы, оно позволяло манипулятору холста производить в реальности изменения, которые влияли на частоты материи холста, тем самым облегчая переход предметов и концепций из одной возможности в другую на манер, который, по словам в Священном Писании, был чудотворным.

Когда Соракс в конечном счете спустился на уровень, который позволял ему говорить, первое, что он сделал, это снова преклонился перед Креном. Он молился так быстро и исступленно, что слова вылетали из него бесконечным сильным выдохом, это происходило до тех пор, пока он не исчерпал запасов энергии, которые позволяли ему сохранять вертикальное положение, и не рухнул на пол.

– Теперь вы понимаете важность нашей преданности, – сказала Аринн, – и пределов, которые она должна превзойти?

Возбуждение Соракса было слишком велико, чтобы дать ответ.

Позднее, придя в себя, Соракс сказал:

– Что мы можем сделать, чтобы спасти Крена?

Аринн ответила сразу же:

– Мы должны отправиться на рю Барбо.

Соракс никогда не бывал там, но знал репутацию этого места – там было гнездо отъявленных безбожников в худшем их виде. Он неторопливо и настороженно кивнул. Рю Барбо была местом сбора противников Крена богемной разновидности – молодых, умных, крамольных, – и на этой улице вполне ожидаемыми были собрания, на которых звучали проклятия в адрес Крена и его учения. И тем не менее разве он не сталкивался с позициями, которые ставили под сомнения старые истины? Может быть, его вера тоже подлежала реформации?

Они покинули дом и сразу оказались на самодвижущемся тротуаре – бульвардиаторе, – который быстро доставил их на другой конец города; бульвардиатор выполнял здесь функцию транспортного средства, тогда как в других царствах для этого существовали машины.

Человек, передвигающийся на ногах, мгновенно рухнул бы при тех скоростях, с какой эти конвейеры переносили человекоголовых змей, но Аринн и Соракс лежали, свернувшись кольцами и притиснувшись к поверхности, как пружины сжатого матраса, их щеки прикасались к их чешуйкам, что исключало вероятность соскальзывания или столкновения.

Из этого положения они наблюдали друг за другом скошенными глазами, пролетая аррондисмент за аррондисментом в интимной и заговорщической близости: вот промелькнули незамеченными башни Пятого Округа с их игрой света, они не слышали жутких криков с Кольца Памяти; вот пронеслись мимо акведуки Восьмого, наполненные трупами, а ничего этого не увидели. Они не сводили глаз друг с друга и не замечали новых ужасов этого раздираемого войной мира.

Рю Барбо была местом, где разрешалось всё, где Крен-свобода была возвышена до формы аномального искусства, и те, кто предавался кощунственным излишествам, вынудили бы священников прошлых веков создавать новые орудия наказания. Среди высоких зданий – одновременно величественных и обрушивающихся, украшенных драгоценностями и убогих – человекоголовые змеи корчились в свете прожекторов, имевших тысячи оттенков, а бой барабанов в их головах соперничал с криками возбуждения и экстаза.

– Старайтесь не смотреть, – сказала Аринн. – Скоро будем там.

Соракс не был уверен, где это «там», но перед его полузакрытыми испуганными глазами бились и крутились вокруг столбов, вбитых для этой цели в камни, человекоголовые змеи всевозможной полноты и длины, принадлежащие ко всем сектам и кастам, ко всем породам и ни к каким. Бульвардиаторы остановились, и возникло болезненное и извращенное ощущение нехватки поступательного движения, словно все, в ожидании полуденного тепла, томились в своей летаргии, раскрыв челюсти, из которых капала слюна. Соракс в ужасе видел повсюду соития, и теперь прохожие открыто смеялись над ним – они видели его и презирали его чувство неловкости.