Внутри лежала святыня в виде власяницы затворника святого Зосимы. Принявшие обет затворники изолированы, святые затворники овеяны холстом, овеянные холстом святыни могут использоваться в качестве материала для волшебства, поэтому он взял по одной нити из основы холста и из самого холста, использованных при шитье власяницы, потом он закрыл и заново запечатал ларец.

Мистер и миссис Сауэрс, казалось, удовлетворились этим, они вернулись в свою дыру в плинтусе, а Господин с нитями в руках уселся в своем кабинете за стол. Здесь он сплел их вместе – работа кропотливая, требующая уверенных рук. Сделав это, он разрезал косичку пополам и сплел две части. Потом он порезал себе большой палец, смочил в крови кончики новой косы и сжег всё это в пламени свечи на одном из письменных столов.

Потом он вдохнул дымок и задержал его в своих легких.

Натану Тривзу за многое придется ответить. Как и Дашини. Эта парочка представляла реальную угрозу, а теперь еще ушел Беллоуз, умер от рук Пэджа, кто бы мог подумать.

И всё же была в этом какая-то логика – ведь Пэдж в конечном счете был шпионом Маларкои. У него были резоны вернуть Пэджа – по крайней мере его копию, ведь не Натаниэль же он – и наказать за его преступления. Но какой в этом смысл?

Когда Себастьян был вынужден выдохнуть – дыхание можно задерживать только на определенное время, – вышел из него не выдох, но некая разновидность мягкой амбры, или очень крепкой эктоплазмы, которую он понес на маленький балкон, чтобы взять стеклянный колпак, предназначенный для таких случаев.

На улице шел дождь, и Себастьян спрятал бесформенный комок от воды. На небе были участки, свободные от туч, этакий темно-голубой переход от дня к вечеру – некое переходное время между темнотой и сумерками, не тревожимое сейчас смертью птиц, – вполне подходящий момент для посадок. Всё это время он одной рукой придерживал пузырь у себя под пиджаком, а другой копал в мягкой земле маленькую ямку размером под колпак диаметром с чайную чашку. Этим колпаком он и укрыл эктоплазмическую амбру – когда-нибудь ему придется придумать для нее название, по крайней мере это избавит его от необходимости придумывать новые для каждого конкретного случая, – сначала присыпав ее землей.

Зеленый паук, один из разновидности, которую Себастьян вывел для садовых работ, инспектировал посадочную полосу. Он нашел работу Господина вполне удовлетворительной, но выровнял здесь и там поверхность своими деликатными передними конечностями.

Себастьян вернул на место крышку и отправился за своим экземпляром «Ускорители и замедлители, том III – Спреи и туманы».

Пока он искал книгу на полке в библиотеке – она лежала где-то на втором уровне рядом с дымовой трубой, – его одолевала тревога. Этот новый Беллоуз. Первый кандидат. Он чувствовал, что кандидат уже уничтожен. Не начать ли ему снова?

Реактивный хронолог находился в царстве чанов, и потому Себастьян сделал на пальцах приближенный расчет времени, которое уйдет на это, времени, которое он потеряет, его большой палец метил цифры, перелетая с одной клавиши на другую. Он бросил это занятие, не получив суммы – временны́е затраты на то, чтобы начать всё заново, были неприемлемы. Он и без того рисковал получить длительный посттрансляционный синдром, и единственный способ иметь в достатке времени до прибытия Ассамблеи состоит в удвоении этого риска. Оно того не стоит.

Ему придется надеяться на лучшее.

«У+З, том III» оказался не на той полке, стоял повернутый корешком внутрь, поэтому он так долго его искал. Найдя книгу, он отправился прямо в лабораторию, позволяя сияющим страницам раскрыться там, где корешок был треснут. Он не раз интересовался этим заклинанием, но оно страдало излишествами, которые никак не укладывались в его голове, по крайней мере не укладывались таким образом, чтобы сохраниться между использованиями. Вскоре книга лежала перед ним рядом с комбинацией колбы Эрленмейера/комбинации бюретки титрации с набором газовых сопел для форсунок, и эти слова – все они искусно подкрашены, как древняя иллюминированная рукопись с архаичной орфографией – сразу же узнавались. Господин, как он и подозревал, мог бы внести незначительные изменения в собственные воспоминания и, таким образом, вообще избавить себя от необходимости хранить библиотеку, но этот путь был опасен. Спросить Клариссу. Спросить Кларисс. Спросить кого угодно из них за очевидным исключением Натана.

Нет, подумал он, проводя по строке заклинания указательным пальцем, лучше уж перетерпеть небольшое неудобство, но избежать крупной катастрофы.

В далеком-далеком прошлом существовало устройство, которое считывало звуки, записанные на диске, делало оно это с помощью иглы, а магниты преобразовывали эти вибрации таким образом, что на выходе получалась музыка. Палец Себастьяна действовал точно, как игла, под воздействием холста он передавал вибрации в его голосовые связки и запускал в его нематериальной копии цепную реакцию, которая в реальном мире превращала его палец в избыточность концепций вокруг таких понятий, как «скорость» и «растительность», и когда его палец зазеленел, он стремглав обогнул стол, заставив стеклянные трубочки на стеллаже позвякивать в тон его торопливости, и бросился к стеклянному кувшину, где был литр дистиллированной воды. Он окунул в воду палец, и жидкость превратилась в некое подобие мятного ликера, густого и глянцевитого. Он перелил жидкость в пульверизатор и понес назад в сад.

Была уже глубокая ночь, звезды с безлунного неба почти не давали света, но в этом не было нужды – эктоплазменная амбра уже пустила ростки, и получившееся растение было ярким, как живот светлячка. В некоторых старинных книгах это называлось биолюминесцентность. Но после двух струек из пульверизатора оно стало не только биолюминесцентной, но и зеленоватой. Оно увеличивалось в размерах, отросток превратился в нечто похожее на кустик хлопчатника, и Господин, сорвав коробочки, вернулся в свою лабораторию.

Неужели он настолько одинок?

Эта мысль пришла к нему неожиданно. Она была чуть ли не слышимой, как произнесенное слово, которое было уловлено на грани сна и ужаснуло усталого человека настолько, что прогнало сон. Она – эта мысль – хотела знать, следует ли этому сдержанному, владеющему собой, наделенному самосознанием человеку идти на такие хлопоты, чтобы заменить одного из своих лакеев.

Что ж, подумал Себастьян, пусть-ка эта мысль знает свое место. Он был и в самом деле очень одинок, и если его одиночество заставляло его заниматься тем, чем он занимался, то к чему именно эта мысль хотела принудить его?

Хлопчатые волокна изготовляются из внутренностей коробочки хлопчатника, а изолятор делается из того, что он сейчас держал в руке перед глазами – почти невидимый клубок чистых волокон. Когда-то он сплетал их вручную, но к нынешнему времени он изготовил столько изоляторов, что имело смысл создать станок, который делал бы это за него, и он создал такой станок. Вряд ли его стоило запускать ради такой мелочной работы, но он уже отнес этот миниатюрный ткацкий станок в такое место, которое не сразу пришло ему в голову – Беллоуз наверняка догадался бы, – и запустил его вручную, дождался, когда закрутятся маховики, постучал по окошку показателя, дождался, когда давление достигло одного бара, и бросил волокна в приемник.

Пока станок манипулировал с его вязаными нитями, он вытащил из кармана медальон. Пристально разглядывать его не имело смысла – он знал, что трещинки остались на своих местах и в любом случае через несколько секунд с этой проблемой будет покончено, – но в медальоне было что-то странное, даже когда он решил не придавать этому значения.

Из медальона исходил запах.

От запаха никуда не денешься. Уши можно закрыть руками, можно опустить веки, можно замкнуть рот, убрать руки за спину, а вот запах будет преследовать тебя, что бы ты ни делал. Он приходит к тебе с воздухом, который ты вдыхаешь. Это был запах сандалового дерева. Может быть, пачулей. Но не лимонного бальзама. Нет, это был запах сандалового дерева.