Анаксимандр надеялся, что такого рода шаблон теперь образовался, но уверен в этом не был – Беллоуз опустился на колени и локти и заплакал, уткнувшись лицом в книгу, лежавшую на земле.
Анаксимандр посмотрел на Клариссу и увидел, что она уже покинула прежнее место и продолжает уходить всё дальше по пологому склону холма над поверхностью воды. В траве, где она прежде стояла, остались мягкие отпечатки, которые цепочкой шли через заросли вероники и ириса, кончики ее пальцев ласкали одиночные стебли дикой пшеницы. Скопление насекомых в воздухе образовало облако над ее головой, а тяжелый шмель поднялся и спикировал вниз, чтобы подняться еще раз и пожужжать у ее плеча.
Анаксимандр резко тявкнул – так, как это делают собаки, подменяя человеческое «эй!», – но она не откликнулась. Вместо этого она, описав пологую кривую в траве на этом месте, направилась в сторону розового и сочного заката.
Когда Анаксимандр повернулся, Беллоуз лежал на животе, и пес, посмотрев на него, почувствовал себя несчастным. Он теперь понял – а это непременно и должно было случиться с собакой его интеллекта, – что поскольку он своей симпатией и интуицией не почувствовал вескости боли этого ребенка, то его разум перед лицом фактов должен наверняка признать реальность этой боли. Беллоуз рыдал, рыдания доносились из глубины его нутра, они конвульсировали в его груди, проходили по мышцам и плечам, по всему этому было ясно, что происходящее невозможно описать словами «избалованный ребенок» или «эгоистичный».
Анаксимандр подошел к нему.
– Юный Беллоуз, – сказал он, – твое неизменно плохое настроение, а теперь этот иммунитет к проверенному и испытанному средству, навели меня на мысль, что ты вошел в депрессивное состояние разума, и излечить от этого тебя нелегко. Справедливы ли мои слова?
Мальчик не ответил, но его рыдания немного изменились, и это, возможно, говорило, что он согласен со словами Анаксимандра.
– Когда тебя воспитывают, как бойцовскую собаку, вроде меня, – продолжил он, – и ты ведешь себя так, как сегодня ведешь себя ты, оказавшись в поединке с противником, который сильно тебя превосходит, ты понимаешь, что скорее всего потерпишь поражение в том, что называется показательный матч, и таким образом испытаешь свою неспособность противостоять вполне себе реальной и скорой боли, то я тебе скажу: ты не такой пес. Отсутствие доброты по отношению к бойцовской собаке на стадии ее воспитания не может быть рецептом для поправки умственного здоровья каждого мужчины. А потому, – сказал он, тыкаясь носом в землю вокруг мальчика и подсовываясь под него, – позволь мне понести тебя туда, куда направляется моя хозяйка. Она приведет нас туда, куда укажет ее мудрость, а я не могу оставить тебя здесь, чтобы тебя унесло следующим приливом.
Беллоуз позволил Анаксимандру поднять его и улегся на широкой мускулистой спине пса, его руки и ноги свисали по обе стороны, как у полумертвого кавалериста, когда он, раненый, возвращается с поля боя, а конь берет на себя ответственность за то, чтобы раненый не упал с его спины. Мальчик даже книжку свою не взял, и это пришлось сделать Анаксимандру, который ухватил ее зубами.
Мгновенно и без всякого предупреждения волшебное восприятие Анаксимандра заполнилось образами такими яркими и волшебными, что они сильно превосходили мирские образы, а в его ушах зазвучали тысячи голосов, рассказывавших тысячи историй, и на мгновение он был сбит с толку и впал в недоумение, отчего метнулся вперед, и Беллоуз соскользнул с его спины.
К счастью, такой пес, как Анаксимандр, никогда целиком не поддавался чувствам подобного рода – напротив, ведь его и создали, чтобы он творил волшебство, а волшебство часто творится странным образом, – и вскоре он понял, что вся эта тысяча образов на самом деле есть всего один, повторенный тысячу раз, и все голоса – один голос, повторенный тысячу раз, и он, с Беллоузом, которого вернул себе на спину, пустился вдогонку за Клариссой, осуществляя волшебный перевод, вроде того, что осуществлял так часто, когда разбирал мистические видения Сириуса, – то есть связывал разнородные высказывания в одно, чтобы можно было исследовать их рационально.
Кларисса уже поднялась еще выше по склону найденного ею холма, следуя по тропинке, проеденной и протоптанной овцами или козами, которые паслись здесь и вытаптывали поросли в поисках свежей травки. Иногда Кларисса опиралась руками о колени, чтобы передохнуть, а небо, по мере приближения солнца к горизонту, покрывалось красными полосами.
Анаксимандр шел за нею с Беллоузом на спине. Какие образы и звуки получал пес из книги? Там были изображения вен и связок, натянутых на ткацкий стан, зубов, измельченных в ступке пестиком. Голос произносил алфавит и числа в десятичной системе. На всем этом лежал заговор простой, но мощный, он и заполнял страницы книги всеми этими загадочными изображениями. Анаксимандр и раньше знал заговор, видел в доме торговца, и хотя сам он не мог удалить его из книги, то, по его мнению, Кларисса могла сделать это без труда.
Он галопом припустил за ней вверх по склону, намереваясь попросить ее о помощи.
Он еще даже не успел до нее добежать, когда она развернулась, поправила на себе юбку и встала перед ним на колени. Он отнесся к этому как к проявлению симпатии – вроде той, что она уже демонстрировала ранее, и от которой его сердце переполнилось счастьем, – но у него в пасти была книга, и прикоснулась она не к нему, а к книге.
Она посмотрела в глаза Беллоуза, и на ее лице появилось знакомое Анаксимандру мягкое выражение печального раздумья, какое он видел у костра долгими безмолвными ночами в Торговом Конце. Возможно, Беллоуз, хрупкий, анемичный мальчик, каким он стал теперь, напомнил ей ее собственного сына и тем вызвал у нее симпатию, а может, была другая причина, но так или иначе она взяла книгу из пасти собаки – взяла ее, как раненую птицу, лежащую на обочине дороги.
Те, кто незнаком с мистической коммуникацией или царствами, в которых действует волшебство, возможно, не знают этого, но, когда некая персона, которая попадает в резонанс с холст-Искрой, осуществляет мистический контакт с волшебными объектами, другие волшебные существа, участвующие в контакте, тоже могут его чувствовать – и познавать его иными своими органами восприятия – и, таким образом, становится очевидно, что некое место как бы открывается конкретно ради приобретения этого опыта. Для неволшебной фигуры это выглядит так, будто три-четыре случайно встретившихся друга неожиданно оказалась в самом подходящем для такой встречи месте, скажем, в гостиной c сигарами, а не в каком-то реальном месте на второстепенной дороге за борделем.
Когда Кларисса вступила в контакт с книгой, то она, манипулятор холста – хотя и тайный, – Анаксимандр, собака-волшебник, Беллоуз, мальчик, чье предыдущее существование было облегчено с помощью магии, и Адам Берч, мальчик, обращенный волшебством в книгу – все отправились в одно из волшебных царств. Используя технический язык, мы можем сказать, что это было некое ограниченное, созданное для данного конкретного случая промежуточное царство. Там они воспринимали друг друга так, как склонны воспринимать друг друга волшебные существа, то есть в виде доведенного до идеального состояния экземпляра самого себя.
Кларисса осталась неизмененной, будучи, предположительно, идеальной в собственных глазах даже в своей наиболее материальной форме, Беллоуз был таким, как прежде, до того как красный концентрат прикоснулся к нему, иными словами, тем крупноносым, с худыми конечностями, средних лет помощником Господина Мордью, Анаксимандр был собакой, очень похожей на себя, но, вероятно, ставшей более крупной, более стройной и высокой, а Адам Берч, книга, был красивым молодым человеком в раннем взрослом возрасте, ясноглазым, с прямыми конечностями и спортивным телом, облаченным в очень изящную униформу цвета морской волны.
Описать, что случилось потом, можно, только используя сравнение и метафору, поскольку не существует приемлемых неволшебных видов языка, которые могли бы передать мистическую коммуникацию того типа, на который способны волшебные существа. У них есть способы выражения и осознания, которых не может быть у материальных существ и которые почти без исключения являются сочетанием нематериального царства и холста, а материальный компонент в них является чисто символическим, но поскольку в холсте есть всё и всегда, а нематериальное царство знает все концепции, этот обмен между четырьмя был осуществлен в первую очередь за счет идеального понимания всего, что можно было знать и за одно мгновение собрать о развивающейся ситуации. Воистину, попытки действовать на основе этой информации, в особенности руководствуясь рациональными соображениями, которые у материальных людей привязаны к их мозгам, являющимся репрезентативным предметом, были ограничены в силу потери, неизбежной при преобразовании первичных нематериальных методов понимания в материальные. Тем не менее смысловая часть была заменена в громадной и сложной сети, информация из которой может быть использована для мышления.
