Мальчик Беллоуз, как и весь день до этого, предавался своим раздумьям, а выражение лица Клариссы походило на нечто среднее между скукой и безразличием, и не было никого, с кем бы пес мог обсудить эти особенности пейзажа. Как бы то ни было, но он отпустил весло и воспользовался своей освободившейся пастью, чтобы лизнуть поверхность воды. Возможно, она утратила часть своей недавней солености и теперь была усыпана ароматными растениями. Тут были одуванчики и лопухи, анис и крапива, маргаритки и колокольчики. Он высунул лапу за борт и продержал ее некоторое время в воде, а немного ниже его лапы – совсем немного – была протоптанная в траве тропинка, вдоль которой росли кусты дрока и вереска, оказавшиеся под водой, но всё еще в цвету.
Немного спустя, когда вода почти повсюду уступила место траве, Кларисса встала, отпустила штурвал и объявила: «Приплыли». Она ступила на подтопленную землю, над которой они плыли, а пес и мальчик остались на своих местах.
День стоял теплый и безоблачный.
Беллоуз мрачно смотрел вслед Клариссе, а Анаксимандр взволнованно выпрыгнул из лодки и поспешил за ней, он обегал ее то с одной стороны, то с другой, вставал на задние лапы, а потом, поднимая фонтан брызг, падал на передние, всё это время он не сводил с нее глаз и тяжело дышал. Таким поведением он изображал энтузиазм. Он почти не был знаком с ней, но понимал, что такое проявление эмоций с его стороны может повлиять на ее поведение больше, чем всякие разговоры. Против слов она всегда найдет защиту, а вот отмахнуться от его прыжков и благосклонного подхалимажа ей будет труднее.
Он получил то, что хотел, когда она повернулась к нему, опустилась на колени в морскую воду – глубина здесь была около дюйма – и ласково потрепала его загривок. Он знал, что она многострадальная душа, но ее беды лежали в основном в области мысли, и она, казалось, переживает не так остро, если ее отвлечь от тяжелых размышлений. Он лежал, прижавшись животом к мягкой сырой земле с островками нарциссов, и изображал ту собачью улыбку, которая требовала выпуска наружу значительной площади красного и лоснящегося языка.
Когда он махал хвостом, от него шла рябь по воде.
Она взяла в руки его морду.
– Лодку мы можем оставить здесь – больше она нам не понадобится.
Анаксимандр, словно получив приказ, сразу же отпрыгнул от нее и отправился за Беллоузом.
– Вставай, – сказал он, – мрачный ребенок! И возьми с собой брата-книгу. Эту посудину мы оставляем здесь по предложению объекта моего служебного долга, а в том, чтобы и дальше сидеть здесь, держась за весло, нет никакого толка.
Мальчик посмотрел на него глазами большими, как у совы, и такими же вытаращенными, но, несмотря на размер, никакого понимания пес в них не увидел. Не было в них того красноречивого блеска живительной целеустремленности. Напротив, взгляд был туманный и погруженный в себя.
Книга, хотя и волшебная, беспокойно и беспорядочно задребезжала, как погремушка.
Анаксимандр оглянулся, посмотрел туда, где стояла Кларисса, которая перешла на более высокое место, полностью выступавшее над водой. Между пальцев ее ног росли маргаритки, и их поливал дождь с подола ее платья, словно она была громадной и первородной богиней во всей своей силе в первые дни ее сотворения и принесла с собой благодатный дождь.
Пес ухватил Беллоуза за брючину и потащил из лодки. Делал он это осторожно, не желая мальчику никакого вреда, но действия Анаксимандра были неизбежными, обусловленными бездействием такой надломленной личности, какой был Беллоуз, так что со стороны пса это была своего рода агрессия – действия, идущие вразрез с волей мальчика.
Беллоуз был вынужден встать и вылезти из лодки, но книгу свою он взял по собственной воле, и Анаксимандр на несколько мгновений решил, что мальчик таки встряхнулся, но, когда пес двинулся к Клариссе, мальчик остался на месте, он стоял, будто в приступе помрачения сознания. Губы его открылись, руки безжизненно висели по бокам.
Кларисса оглянулась, посмотрела на Беллоуза, но задержала на нем взгляд на считаное мгновение, словно он был некой формой, которую может принять куст на ветру, или тенью. Она отвернулась, и Анаксимандр понял, что она бросит мальчика, если тот не пойдет за ней самостоятельно.
Собаки, которые познали тяжелый труд сначала в чанах Господина, потом в тренировочных ямах инструктора по собачьим боям – инструктора Анаксимандра звали Безжалостный Гарольд Смайк, и такое имя вполне ему подходило, – не выносившего определенные типы поведения, которые, по его мнению, были эгоистично-отрицательны.
Конечно, думают они, такое поведение приемлемо для человека, подавленного каким-нибудь трагическим событием. Если же человек в такой ситуации не испытывает горьких эмоций, то это указывает на болезнь или на остановку в развитии, но еще известно, что такого рода эмоции могут быть подавлены с помощью внутренних ресурсов человека. Да, признают они, печальные мысли лишают разум его обычной изобретательности, но это вовсе не свидетельствует о том, что некоторое взбадривание собственных мыслей является нежелательным. Они думают, что это проистекает не из какого-то нравственного осуждения касательно правильности и неправильности определенных умственных настроений, что гораздо лучше иметь позитивные и активные мысли, чем бесконечно предаваться скорби. Эти мысли родились у них из собственного опыта, и они знают, как знает Анаксимандр, что останавливаться на боли нет никакого смысла, что какой бы неизбежной, какой бы всеобъемлющей ни казалась скорбь, это всего лишь иллюзия, которой безрадостные эмоции сбивают с толку разум, исходя из собственных эгоистичных целей.
Например, когда грозит непосредственная физическая опасность – если, скажем, Безжалостный Гарольд Смайк решил развлечь богатого клиента как-то зимним утром и выпустил на тренировочный ринг доведенного до бешенства дикого барсука, у которого горячее дыхание, грудь то вздувается, то сдувается, глаза пустые и свирепые… – то даже тот, кто больше всех преисполняется жалостью к себе из обитателей сентиментального дома боли этого тренера, даже самый старый и опытный, отбывающий многолетнее заключение депрессией, даже пес на пороге смерти, дрожащий от холода у кучки давно сгоревших углей, способен к одному последнему усилию по спасению собственной жизни. Он будут рвать уши, клацать зубами, выцарапывать когтями печень из бока любого взбесившегося барсука с энергией, которой нет равных, но не согласится на собственную смерть. Это не значит, что никакое животное не может получить таких повреждений, что будет неспособно защитить себя – Анаксимандр повидал немало сородичей в таком состоянии, – но речь идет только о физическом противодействии. Возможности тела ограничены, а разума – нет, и любое настроение перед лицом смерти можно прогнать.
Анаксимандр, для которого смерть всегда была близка к этой точке, в которой он чувствовал, что она всегда будет рядом, напоминал себе о тех ужасах, которые могут выпасть на его долю в любое время, а потому стряхивал с себя все настроения, какими бы глубокими они ни были, и делал это посредством умозаключения, сводящегося к тому, что ни у одной собаки нет в этом нужды. Вид Беллоуза – который никогда, насколько это было известно псу, в ярости даже хорька не мог прикончить, а то и никак не реагировал, если голодный хорек бросался на него, – который совсем скис и кусал губу, вызвал у него раздражение. И именно это раздражение подсказало ему, что нужно делать, исключительно из лучших намерений: он сильно, так что кожу порвал, укусил Беллоуза в ягодицу.
Анаксимандру в роли зрителя эта сцена – лицо Беллоуза с широко раскрытым ртом и распахнутыми от неожиданности глазами, его мгновенный прыжок на два фута вверх и в конечном счете беготня кругами на согнутых в коленях ногах при непрерывном поглаживании ягодиц, – показалась ужасно забавной, хотя он и понимал, что Беллоуз ничего забавного в ней не находил. Иногда человек, испуганный таким вот образом, вдруг видит себя со стороны – скажем, в оконном стекле, – и это зрелище, возможно, после игривой беготни послужит улучшению его настроения, а все предыдущие несчастья перейдут в воспоминания, на что, безусловно, и рассчитывал Анаксимандр. Хотя хорошее настроение скоро пройдет, оно образует в голове некий шаблон для будущих перемен настроений, воспоминания о пантомиме, играющей роль шпоры, что исключает потребность укусов в ягодицу.
