Пенфенни отвернулась, взяла мальчика за руку и отправилась с ним в туннель.

Если бы капитан Пенфенни осталась и наблюдала, то увидела бы, что крутизна земли под ее ногами увеличилась, а сама земля превратилась в гранитную плиту, почувствовала бы, как ее затягивает вниз, затягивает рыбу, затягивает корабль, вбирает в себя все раковины, камни и выброшенные бутылки. Потом она увидела бы, как всё это с ошеломительной скоростью вихрем возносится к небесам.

В одно мгновение всё это оказалось в воздухе и почти так же быстро слилось воедино и замерло по волшебству, и теперь она уже была не под волнами, а в низу склона громадной горы, вершина которой уходила за облака. Где-то вдали выла собака, а еще дальше виднелась Морская Стена Мордью, окружавшая теперь новый пик, которая стала распадаться и рушиться медленной лавиной кирпичей, пробиваясь через грязь и останавливаясь прежде, чем они могли повредить кого-нибудь.

Знакомая путаница трущоб растянулась и разорвалась, над ними выше обычного поднимались крыши Торгового Конца, тянулись вверх, вверх и вверх, а на самой вершине крошечным пятнышком стоял Особняк, черный и гнилой, как кариозный зуб.

Пенфенни не видела этого, а Нив видела, она теперь повернулась спиной к этому зрелищу, пробежала мимо остального экипажа, стоявшего с открытыми ртами, мимо Ойсина, который выплевывал воду через дыхательное отверстие на своем лице, мимо беспомощной рыбы, вниз по склону горы туда, где лежала ее капитан – мокрая и неподвижная.

По какому-то стечению обстоятельств шляпа Пенфенни лежала на земле рядом с ней. Нив переложила шляпу, потом сняла с капитана плотно стянутый пояс, расстегнула на ней куртку, взяла мертвую женщину за лодыжки и прижала колени к ее груди, отчего лужица воды собралась на ее губах, она отерла воду и повторила прием, потому что, когда легкие очистятся от воды, преданный первый помощник капитана, пусть и неприветливый, сможет накачать воздух в легкие капитана тем же методом, каким дети надувают воздушные шарики, а потом примется нажимать ей на грудь, нажимать и отпускать ее грудину и таким образом вернет капитана к жизни.

Когда Нив проделала всё это с капитаном Пенфенни, она заставила ее отвернуться от света, излучаемого ярко-голубым мальчиком, спуститься на землю из своего небесного рая, выйти из туннеля и возвратиться в мир. Капитан сделала всё это с удовольствием и с облегчением, потому что, хотя этот мир и был полон долгов, трудностей и борьбы, Пенфенни любила жизнь и еще не порвала с нею.

Когда ее глаза открылись, она увидела Нив, которая смотрела на нее так пристально, что потом Пенфенни очень часто вспоминала об этом, а может, вообще никогда не забывала. Хотя ее разум видел огромную неровность, в которую превратился Мордью, видел корабль на мели, видел распахнутые, двигающиеся жабры рыбы, думал о неотложных делах, ее сердце находило успокоение в том моменте и довольствовалось этим.

Нив протянула Пенфенни ее шляпу, и капитан надела ее, отжав сначала воду. Когда они обе поднялись на ноги и встали друг подле друга, подул ветерок, остудил их щеки, и кожа у них покрылась пупырышками. Они обозрели место действия.

Корабль, рыба, экипаж.

Гора, грязь, Особняк.

И вдруг появившийся будто ниоткуда, словно удар черной стеклянной плети, стегающий гору и затвердевающий в одно мгновение – новая Стеклянная Дорога, круче, ближе к поверхности, более скользкая и более волшебная.

Раздался высокий взволнованный крик, словно крик испуганного ребенка, и они, несмотря на то, что это явно было спектаклем неестественного творения Господина, принялись инстинктивно искать его источник.

Внизу, близ пасти севшей на мель рыбы – являвшей собой клубок белых китовых усов и острых акульих клыков – была какая-то странная, корчащаяся котомка размером с младенца. Они обе увидели это и двинулись в ту сторону, но как бы ближе они ни подходили, всё равно никак не могли определить, что это такое – она обманывала их глаза и не принимала формы чего-то узнаваемого. Наконец они опустились перед котомкой на колени, и она стала более четкой, но всё еще оставалась необъяснимой.

Частично это была устрица в открытой раковине, а потому гофрированный организм серого цвета пульсировал на воздухе. Этот организм удерживал между своими складками и раковиной палец – окровавленный в основании и обгрызенный, – который явно двигался: сгибался в костяшке. Раковина хотела закрыться, но в то же время не желала выпускать палец. Они и в самом деле увидели, как плоть устрицы поглотила палец, и каждый из этих двух предметов принял очертания другого. Между ними произошел обмен соображениями касательно твердости, блеска, мышечной силы друг друга.

После чего вся эта штуковина перевернулась. Под ней обнаружилось щупальце – конечность юного осьминога, его грушевидная часть спряталась в норе между камнями на том, что еще совсем недавно было морским дном. Часть присоски щупальца прилипла к раковине, часть – к пальцу.

Пенфенни посмотрела на Нив, Нив посмотрела на Пенфенни, и тот факт, что ни одну ни другую не поразило всё ими сейчас увиденное, имел простое объяснение: они столько времени провели с рыбой, что подобная кутерьма уже не пугала их. Напротив, им даже хотелось выяснить, с чем они имеют дело и что из этого может выйти.

На их глазах это существо подверглось множеству пыток – осьминог в конечном счете вылез из своего укрытия, сжался, потом расправился, обволок собой устрицу и палец и начал увеличиваться в размерах. Делал он это неровно, на его теле возникали затвердения, пока он, наконец, не превратился в нечто, имевшее всё те же тусклые неровности, что и кожный покров рыб, так хорошо им знакомый.

Сама же рыба, бездыханная и вдавленная собственным весом в твердую землю, прореагировала на этот рост осьминога, выдавливая из себя плаксивое, скрипучее стенание, словно знала, что происходит на ее глазах.

Пенфенни сняла с себя шляпу, вывернула ее наизнанку, подобрала новое существо и положила его внутрь. Оно было великовато, частично разместилось на поля, а щупальцем крепко ухватилось за ее пальцы, но она поспешила туда, где вода плескалась о новый берег, и сунула его под воду. Она опустилась на колени и прокричала:

– Не стой там с раскрытым ртом, принеси мне ведро! Нет, ванночку!

Нив вздохнула, проглотила слюну, слизнула соль с губ, но в конечном счете подчинилась, прихватила с собой Ойсина, который сидел поблизости, опустив голову на руки. Она сжала его запястье и поволокла в полузатопленную каюту капитана.

Таким образом, второй монстр капитана Пенфенни родился у выходившего к морю основания горы Мордью. Он постоянно рос, этот неудачник судьбы и страдалец, гибрид устрицы, осьминога и божьей плоти, и хотя по большому счету он никому не принес радости – даже себе, – но по крайней мере, он мог составить компанию рыбе в ее невзгодах.

Его называли «этот кальмар», и по прошествии нескольких лет и немалого числа рейсов «Муйрху» экипаж назвал новый корабль, построенный на его панцире, «Епископ Слетти». Хотя Пенфенни предложила Нив должность капитана на новом корабле, они обе всё же предпочли, чтобы она осталась на «Муйрху» первым помощником.

В конечном счете капитаном на «Слетти» стал Ойсин. На заработанные деньги он купил себе латунный нос и фиксировал его на месте с помощью бретельки, и с тех пор, если они видели его по ночам, когда встречались их корабли, две женщины смеялись вместе, глядя, как он блестит в лунном свете.

Но это уплыло слишком далеко в будущее, за границы этой книги.

Давайте вернемся сначала к тому часу, когда Господин Мордью забрал Натана Тривза, чтобы посадить его в Огниво и не допустить перспективы вмешательства Сириуса.

Мы не забыли, что Мордью горел, обитатели трущоб крамольно бунтовали на улицах, а Стеклянная Дорога была уничтожена. Отливающие синевой палтусы Натана призывали каждый квартал к революции. Кларисса, мать Натана, договорилась о вывозе из Мордью друзей человека с родимым пятном желтовато-коричневого цвета, а вместе с ними Дашини, Присси, Гэм, две волшебные собаки, мать и сын отправились в море на торговом судне.