– Нив! – крикнула Пенфенни. Тот факт, что Нив мгновенно и бегом появилась на палубе, свидетельствовал о серьезности ситуации.

– Рыба ныряет, капитан!

– Это невозможно!

На самом деле это было возможно. Вода продолжала подниматься, пока для экипажа почти не осталось места для спасения. Две женщины переглянулись, обменялись недоумением, одолевавшим и ту и другую, это недоумение вскоре перешло в отчаянные поиски решения, потом в понимание того, что никакого решения нет – и всё это без единого слова.

Если рыба нырнет еще глубже, они все утонут.

Рыба словно прочла их мысли, корабль снова поднялся над водой. Несколько мгновений Нив и Пенфенни казалось, что рыба успокоилась, но та вдруг снова потянула корабль вниз. Теперь она нырнула еще глубже, так что палубу затопило полностью, и морякам пришлось хвататься за что ни попадя – за флагштоки, за канаты, за декоративные флюгеры.

Пенфенни была капитаном этого корабля, и даже если экипаж проклинал ее за любую порученную ему работу и громко выражал неудовольствие тем, что так или иначе люди ее положения необходимы, она считала предотвращение гибели людей своей главной обязанностью. Она так долго бродила по воде, что шляпа ее промокла, и капитан сняла ее, допила остатки из бутылки, набрала побольше воздуха в легкие и, хотя кураж к ней еще не пришел, нырнула в воду.

Откуда-то сверху, как ей показалось, до нее донесся грубо искаженный голос Нив. «Нет! – казалось, что Нив плакала. – Не жертвуй собой ради нас!» Пенфенни уходила вглубь за погружающимся корпусом судна в холодную соленую воду, глаза ей жгло, она мысленно ругала себя за слабость. Даже если Нив и сказала эти слова – а ей не стоило это делать, – Пенфенни их ничуть не расслышала.

Какой только ложью мы ни утешаем себя, чтобы сделать жизнь выносимой.

Рыба была прикреплена к корпусу корабля мощнейшими сменными кожаными ремнями, охватывающими ее бульбообразное неровное тело. Их было семь, но для выполнения своей задачи отлично хватало и четырех. А поскольку основная нагрузка приходилась на передние два, то и в замене они нуждались чаще других – причем менять их нужно было по очереди, чтобы рыба не уплыла, – а потому здесь имело смысл установить легкосъемный держатель, что она и сделала некоторое время назад. Именно это и должно было спасать их. Пенфенни смотрела на эту обновку и даже в нынешних обстоятельствах порадовалась, что деньги были потрачены не зря: если она раскрепит обе передние петли, то рыба уплывет на свободу. Корабль тогда не сможет двигаться, это правда, – разве что моряки разберут палубу и из досок сделают весла, – но хотя бы не будет затащен под воду, где его ждет неминуемое разрушение.

Корабль первым делом дернулся в сторону от нее и с такой скоростью, что ей за ним было не угнаться, но потом рыба вернулась на прежнее место в поисках незнамо чего. Она успела ухватиться за палубное ограждение, и теперь вопрос стоял так: успеет ли капитан Пенфенни открепить ремни, прежде чем в ее легких кончится запас воздуха? Женщина без циркуляции в ней хорошего, чистого воздуха умирает быстро, думала она, спускаясь по трапу под палубой, давление вокруг нее росло, она чувствовала себя так, будто кто-то сел на нее, причем одновременно на всё тело. Ее брат умел выкидывать такие шутки, когда они были маленькие – он садился ей на грудь, – но она знала, куда его нужно пнуть, чтобы он исчез. И всё же глаза у нее в те времена, бывало, чуть не вылезали из орбит, а в ушах стоял звон, как это происходило и сейчас.

Она двигалась автоматически, выставив вперед одну руку, действовала ногами, как плавниками, грудь была напряжена, а все мысли перекрыты, чтобы не пришло ощущение надвигающегося поражения.

К ее удивлению, держатель оказался перед ней – во многом похожий на пряжку на ее поясе, только гораздо больше – взбаламучивающий воду.

Сколько времени провела она под водой? Секунды? Нет. Может быть, минуты. Но она знала, эта точность временны́х замеров ни к чему. Время сейчас – в этой холодной и сгущающейся тьме – измеряется ее способностью десять или двадцать раз повернуть рычаг держателя, пока металлическая штанга размером с предплечье не расслабит ремни настолько, что гигантская рыба сможет выскользнуть из них и уплыть прочь.

Существовал и другой замер: глубина, на которой они находились. С каждым движением рычага насоса она всё больше проникалась уверенностью, что находится на немалой глубине и не успеет вернуться на поверхность, где обитают газодышащие твари. Чему быть, того не миновать, сказал капитан в ней, и поскольку капитан в ней занимал почти всё место, она сосредоточилась на рычаге и сохранении спокойствия, необходимого для того, чтобы сделать нужную работу. А еще ей пришло в голову, что этих ее трудов наверняка будет достаточно, чтобы вернуть долг экипажу. Она может даже стать героем в их глазах.

Ойсин и другие не особо ее волновали. Но Нив…

Рыба находилась ниже ее, билась, получив бо́льшую свободу в расслабленных ремнях.

Моряки, когда собирались в спокойный вечер выкурить по кругу трубочку мокрого табака, рассказывали байки о том, что утонуть – вещь приятная, но только после того, как ты сначала попсихуешь немного. Ты попаниковал, испугался, потом почувствовал сильное давление у себя в легких, жаждущих извергнуть из себя застоявшийся воздух, из которого они уже изъяли всё, что им требовалось.

И тут ты пытаешься выполнить их желание.

Как только ты открываешь рот, чтобы выдохнуть, вода устремляется в него, и тебе ненадолго становится лучше. Твои легкие не отличают воду от воздуха, они довольны и удовлетворены тем, что снова наполнились. И ты в своей голове тоже доволен, и снизу поднимается яркий всеохватывающий свет, он наполняет всё твое тело.

Бог взывает к тебе, приглашает тебя на небеса – вот что говорят моряки. Вот только теперь ввиду смерти Бога, может быть, это перестало быть правдой?

Последнее движение рычага, и рыба вырывается из петель, а капитан корабля, закончив свое дело, отдается яркому свету, который внезапно заливает всё вокруг, независимо от того, есть Бог или нет его.

Со светом появились необычные рыбы, а Пенфенни была женщиной, для которой никакая рыба не была незнакомой. В первые года своего капитанства она с каждой полной сетью расширяла свои знания о подводном мире. Она знала всех рыб наперечет по названиям сотни различных городов. Она знала рыночную цену каждой из них, какая из них приятна на вкус, а каких можно есть только после многочасового тушения, какие рыбы ядовиты и какие где обитают. Но все эти рыбы были ей незнакомы – она узнавала какие-то особенности, определенную форму головы, всякие плавники, но она не увидела ни одной, чьи особенности были бы знакомы ее глазам от и до. Некоторых и рыбами-то нельзя было назвать – с собачьими головами, со свиными хвостами, попадались двенадцатиногие существа с широкими ужасающими ртами. И все они светились.

Их словно кто-то тащил на поводке – все они появились из дыры в морском дне и исчезли, проплыв над ее плечом.

Потом появился мальчик, совсем еще ребенок, чем-то похожий на ее брата в тринадцать лет. От него исходил голубой свет, и ничего похожего на лицо у него не было – в темноте блеск может сиять так ярко, что разглядеть лицо нет возможности, и черты лица мальчика оставались неясными. Он протянул ей руку, хотел увести ее в туннель внизу, тоже голубой и сияющий.

Пенфенни казалось, что ничто не может помешать ей уйти. Она на миг оглянулась и хотя увидела огромную тень, поднимающуюся со дна, подумала: «Какое это может иметь ко мне отношение?» Поднимающиеся тени принадлежат миру живых, а она явно умирала. Возможно, уже умерла.

Из пролома в тени появился свет: порченый оранжево-серо-голубой цвет гнилого и покрытого плесенью фрукта. Но какая от этого польза мертвецу? Из света в проломе появились стаи недужных рыб – деградированных и деформированных, слепых и ужасающих. Они поплыли куда-то прочь, те немногие, которые могли плыть, но многие поднимались на поверхность или тонули, блеск в их глазах тускнел.