От одного из таких заведений прямо-таки разило толстяком (впрочем, слово «разило» имеет уничижительный смысл, а собаки не судят о запахах так, как это делают люди), а также смертью, гниющим мясом и разложением, кровью и насилием; чувствовались здесь и более слабые ароматы, такие как страх, гнев и зависть. В отсутствие вездесущего воздействия Живой Грязи подобные вещи ощущались гораздо отчетливее, равно как и степень взаимодействия запаха толстяка со всеми этими другими запахами, она оказалась настолько велика, что Анаксимандр был готов предположить: толстяк имел то или иное отношение к возникновению всех этих факторов, настолько он оказался неразделим с запаховым образом этого места.
Остановившись в некотором отдалении, Анаксимандр прислушался – на этой дистанции слух мог принести ему бо́льшую пользу, чем прежде, когда было сложно отделить осмысленное от бессмыслицы, ибо звуки, в отличие от запахов, преходящи и не остаются надолго. Собаки способны с легкостью различить звуки, исходящие от органических и неорганических источников. Лязг приборов, стук тарелок, поток текущего по трубе газа и его возгорание в конечной точке – все это Анаксимандр без труда отделял от разговоров, отрыжки, смеха и (в одном случае) плача. Этот последний звук исходил из деревянного строения: его крыша виднелась над стеной, за которой располагалось гниющее мясо.
Анаксимандр обошел эту стену по периметру, не заходя внутрь, ибо опасался, что его заметят, но слушая и обоняя с величайшим вниманием.
Во всем, даже в слезах, присутствует аромат, характерный для конкретного человека, пусть даже сильно разбавленный и подсоленный; и ему было ясно, что плачущим человеком был толстяк. И поскольку по запаху можно также определить настроение, Анаксимандр тотчас понял, что толстяк напуган и испытывает сожаление о содеянном (это должно было иметь непосредственное воздействие на его гнев, который мог вспыхнуть мгновенно и яростно).
Задняя дверь была заперта на висячий замок, поэтому Анаксимандр вскарабкался на стену и спрыгнул во двор.
Большими скачками он понесся к строению. На бегу, не задерживаясь ни на секунду, он определил по запаху, что внутри находится нечто, имеющее весьма близкое отношение к Тривзу, или, если быть точным, к его родителям, или, еще точнее, к его матери (запах был похож на Тривза, но преобразован согласно требованиям пола; он нес в себе признаки определенного типа метаболизма, характерного для мальчика, но так, словно принадлежал взрослой женщине). В помещении находился какой-то принадлежащий ей объект, и с ним что-то делали – волны запаха доносились то сильнее, то слабее, соответственно его перемещениям.
Под давлением тяжелых Анаксимандровых лап дверь распахнулась вовнутрь, скребя гвоздями по доскам пола и оставляя царапины на лакировке. Внутри был Пэдж, в точности такой, каким он был изображен на хозяйкином портрете. Перед ним лежал свиток; Пэдж разглядывал письмена в ювелирскую лупу, то и дело вытирая нос, чтобы капля не упала на сухой пергамент.
Пэдж повернулся на шум, оторвавшись от своего занятия.
– Какого… – начал он, но Анаксимандр прервал его:
– Мне было поручено, во исполнение взятого на себя обязательства, лишить вас жизни. Чтобы облегчить эту задачу, прошу вас повыше поднять подбородок: так мне будет удобнее вырвать вам горло.
Анаксимандр не рассчитывал, что такое начало беседы приведет к желаемому результату; он сказал это только для того, чтобы выиграть время, пока его собеседник будет составлять и оглашать неизбежный ответ, чтобы как следует исследовать комнату во всех деталях, которые были весьма замысловатыми.
Здесь присутствовали следы магии, смерти, половых соитий, ненависти, любви, печали, приходов и уходов десятков людей, денег и долгов, разочарований пожилого возраста и неуместного энтузиазма молодости, бедности и богатства, предательств и заговоров, неумеренно употребляемых горячительных напитков, редких видов грибов, специй, засахаренных фруктов – и на фоне этого, затмевая и окутывая все впечатления, витал прогорклый, тошнотворный запах сливочного масла, которое оставили на жаре, затем охладили, снова разогрели и снова охладили и так раз за разом, пока оно не испортилось окончательно. Этот запах исходил от самого Пэджа, заливавшего им маленькую комнатку в таких количествах, что у Анаксимандра сдавило горло.
Наиболее насущным вопросом, однако, был свиток – и причина, по которой от него пахло матерью Тривза.
Пока толстяк открывал рот, собираясь заговорить, Анаксимандр сделал шаг вперед. Зрение обычной собаки, не подвергавшееся изменениям, не обладает такой остротой, как, скажем, зрение ястреба (последнее настолько отточено, что позволяет видеть биение мышиного сердца в артерии на шее зверька, прячущегося посреди поля зрелой пшеницы в сотне ярдов ниже самого ястреба, реющего в небе), но собачьи глаза, волшебным образом усовершенствованные, изменены в сфере контрастов таким образом, чтобы иметь возможность читать на большом расстоянии. Это бывает полезно в самых различных ситуациях, прежде всего давая собаке возможность разбирать письменные инструкции, оставленные ее хозяином, а также для понимания и диктовки простых заклинаний, таких, как те, что предназначаются для охраны от грабителей, и таких, к которым можно прибегать in extremis[111], в случае, если физических способов защиты окажется недостаточно, дабы обеспечить выполнение псом его обязанностей. По этой причине Анаксимандр был способен с одного взгляда прочесть неразборчивые и малопонятные письмена, нанесенные на пергамент одним сплошным массивом, даже несмотря на то, что они выглядели весьма архаично и не согласовывались с общепринятыми нормами (так, например, многие буквы, которые можно было бы ожидать увидеть, были заменены вариантами, давно вышедшими из употребления, или такими, которые никогда не имели распространенного хождения).
Говоря вкратце, свиток представлял собой акт передачи собственности, описывавший, как следует распорядиться различными территориями, зданиями, правами, товарами и движимым имуществом в случае предположительной или подтвержденной смерти некоей Клариссы Делакруа (так звучало ее краткое именование; в акте указывалось множество других имен, как собственных, так и полученных вместе с титулом), которая, если верить документу, владела большинством доходных предприятий в Торговом конце и почти всеми патентами, согласно которым могла осуществляться торговля между Мордью и миром, существующим за пределами Морской стены. Этот мир оказался неожиданно обширным для Анаксимандра – в свитке перечислялись сотни названий других городов, что за одно мгновение вызвало у него, как назвали бы это философы, «смену парадигмы», поскольку до этого времени он считал Мордью почти всем, что есть в мире, по крайней мере в практическом отношении; но теперь ему пришлось пересмотреть свои воззрения. Эти патенты были дарованы ей навечно и не могли быть оспорены ничьей властью – даже властью Господина; подобные права опирались на отсылки к договорам и контрактам, восходившим к тем временам, когда еще не было обычая вести какие-либо записи, но удостоверялись существованием печатей и знаков, находящихся в распоряжении и на хранении у семейства Делакруа и доступных для проверки по договоренности с теми, кто желал бы убедиться в их подлинности. Это тоже заставило Анаксимандра внести поправки в свои представления, ибо он всегда полагал, что Господин управлял системой, которую создал сам.
Впрочем, у него не было достаточно времени, чтобы как следует обдумать эти новые факты: Пэдж заговорил, нарушив тишину, необходимую для развития мыслей.
– Обязательство, говоришь? – переспросил Пэдж, скатывая свиток; вероятно, он заметил, что тот привлек к себе внимание пса.
Но Анаксимандр уже увидел все, что ему нужно было увидеть, и уже прослеживал уникальный запах свитка вдоль линии, уводившей прочь из комнаты. У него имелось рабочее предположение, что пергамент был принесен сверху, с холма, оттуда, где находились лучшие дома Торгового конца, внутри одного из которых он еще недавно был вынужден служить. После того как с текущим делом будет покончено, он собирался разыскать то место, где этот свиток находился прежде, отправиться туда и разузнать точное значение написанного на нем, поскольку существовала связь между свитком и, через мать Тривза и самого Тривза, обетом службы его сотоварища, Сириуса. Пока что свидетельства предполагали, что мать Тривза и была этой Клариссой, а сам Тривз – названным бенефициаром завещателя.
