Приносил ли кто-нибудь в жертву – собственную эпоху?!

И если приносил – что чувствовал после этого?

Я вот ничего. Совсем ничего. Возвращаюсь туда, откуда никогда не уходил – но мне все равно придется туда вернуться…

Спокойным, медленным, размеренным шагом. И с каждым шагом в глухую даль отходит Олимп, получивший самую справедливую из правительниц. И Морской Мир, получивший горячий семейный очаг. Отходят даже – пламя и смерть, которые скоро воцарятся в цветущем Элизиуме.

Остаюсь я. Да еще эпоха – будто гадина с переломанным, перемолотым хребтом.

Смотрит на меня – глазами Гелиоса с неба, морских и речных божеств, глазами ветров…

– Ты убил меня, – шепчет, издыхая. – Я держалась на оси Ананки, и вот ты убил меня. Мальчик… что ты натворил…

Призраки эпохи бродят вокруг меня. Тянут руки. Сестры. Братья. Подземные чудовища. Титаны. Все – без разбора. Обращенные в тени.

Ты была жестока, – хочется мне сказать, но это отдает полынной горечью оправданий. А меня прозвали Милосердным. Ты была несправедлива. А меня прозвали Справедливым.

Наверное, все тираны и безумцы, желающие сломать свой век, рассуждают так. Считают его – самым несправедливым, самым темным, самым-самым…

И если ломают – швыряют в темную бездну неизвестности.

– Я подарила тебе трон, – стонет раненая эпоха. – Подарила правление. Подарила детей… жену… брата… любовь. Я подарила тебе так бесконечно много, а ты…

– У скольких ты отняла? Детей. Жену. Брата. Любовь. У скольких забрала бесконечно много и не дала взамен даже надежды?

Эпоха хныкает под ногами. Опасливо выглядывает из-за деревьев – ликами дриад, и поглядывает через овец Нефелы. В ручьях булькает. Везде – одно:

– Я не хочу умирать…

– Иногда приходится, – говорю я. – Особенно когда приносишь себя в жертву ради других.

– Ради… другой? – и в голосе умирающей эпохи богов и титанов я слышу – женскую ревность. – А кто тебе сказал, невидимка, что в этой новой эпохе будет время для вас?

Они идут рядом со мной – караваны призраков прошлого. Истаивающие храмы. Разбитые алтари и обомшелые статуи, которые видели славные жертвоприношения. Мимо пускаются в путь корабли – покидая родину. Отплывают… может, в Айгюптос, может, куда-то еще.

И мои подарки от эпохи. Мои дети. Сестры. Братья… они идут рядом со мною. Истаивая на ходу, взглядывая на прощание с укоризной.

Призраки будущего.

– В песнях, – говорю им я, но это их не утешает – вас воскресят в песнях.

Призраки будущего качают головами. Не желают слушать – они слишком хорошо знают, как лживы земные аэды и как мало они поют об истинно важном.

– Ты хотел пожертвовать собой, Аид, – шепчет эпоха, пока еще лежащая под ногами, но уже такая хрупкая. – Но на самом деле ты пожертвовал всем. Всем вокруг… ради какого будущего?

Мы увидим это, – хочется мне сказать. Мы увидим. Рано или поздно…

Рано или поздно.

– Но теперь, – что осталось тебе самому, Кронид? – не унимается насмешница-эпоха. – Сидеть в подземном мире? Ждать?!

– Надеяться.

Только это теперь и осталось – когда иду к серому ущелью Тэнара, где блеклые, томные лучи опасливо припадают к серым камням. Только это мне останется, когда сойду по узкой тропинке, предназначенной для теней. Мимо черного озера Амксант, возникшего в незапамятные времена – и вниз, через извивы Стикса, к огненным потокам Флегетона, к теперь уже моему дворцу…

Саднит обожженные Серпом Судьбы пальцы – странно, когда сжимал рукоять – не чувствовал. Левая ладонь стала алой – то ли ожог, то ли рука навсегда в крови… хотя разве у Ананки она была – того же цвета, что и у смертных?!

Потер ладонь на ходу о хитон – не оттирается. Алое, багряное… Метка. Знак Убийцы Судьбы, клеймо – на добрую память. Подумалось – может, дойти до Амксанта, черного озера, омыть руку в ледяных водах, потом сесть, смотреть в воду до бесконечности, чертить мысленно по песку линию своих воспоминаний…

Глупость, конечно. От такого убийства нельзя омыться ни в каких водах. От такого не очищает ничто. Незачем останавливаться у озера.

Значит, только вниз.

Сесть наконец на трон признавшего меня мира. Кивнуть Гипносу, новую свиту набрать. Объявить титанам в Тартаре это, насчет нерушимой клятвы. Поговорить с Гекатой – может, чем поможет Гере с этой ее внезапной смертностью. Может, потом навестить Таната и Гестию в их цветущем Элизиуме, где все будет напоминать о ней…

Не подниматься на поверхность – убийцам эпох не положено. Таким чудовищам дано – только вечное заточение.

Да еще вечная зима. Нет, весна, конечно, когда-нибудь спустится – только это будет нескоро.

Мелькнула водная гладь – Амсанкт. Черта приграничья, чернь и холод – перед входом.

Нет, не так.

Чернь, холод и что-то алое, что падает в него – неторопливо, один лепесток за другим.

Лепестки летят, украшают черную воду – будто ткут ей свадебный убор. Взвиваются в небо, которому всегда не хватает солнца на этой тропе.

Оседают, будто весенний снег в медных волосах, на зеленом хитоне той, которая в задумчивости сидит на берегу, глядясь в черные воды и пальцем выводя какую-то линию.

Нет.

Коварная Надежда ударила – наотмашь в сердце, отняла дыхание. И я молчал – перебарывая желание заговорить. Смотрел – борясь с желанием подойти и коснуться.

Не мог ни верить, не надеяться.

Потому что знал – кто пришел в ее теле.

И не хотел ее видеть.

«Уходи», – почти сложились губы.

Она обернулась – и танец у горы Парнас, и гранатовый поцелуй, и ее улыбка в доме смертного – обрушились на меня тяжелее неба.

– Радуйся, Ананка моя, – сказала, улыбаясь.

Распрямилась, отбрасывая медные локоны, тихо подошла, чтобы коснуться щеки.

Это было больнее – чем Серпом Крона.

– Это не ты…

Что мне сказать? Радуйся, Элпис-Надежда, не хочешь ли у меня теперь за плечами обосноваться?!

– Радуйся… – замерзли губы, не в силах выговорить чужое имя. В зелени глаз таилась – пещера, где мы впервые встретились, и ее истошный плач над смертным мужем, и годы ожиданий, но это ничего, это совсем ничего, за зимой всегда приходит весна…

– Ты хочешь мальчика или девочку? – прошептала она, когда я начал стискивать ее в объятиях. – Как думаешь – у нас еще есть время, чтобы воспитать детей, теперь, когда…

Из-за плеч у нее… нет, просто отовсюду – звенел смех.

Ласковый, теплый.

«Вы думали – я как сестра, – звенел он. – Думали – я всегда отбираю что-то, если что-то дарю… Нет, любимчик… любимица… Неужели вы считали – я буду сидеть в этом холодном чертоге и вращать какую-то ось. Радуйтесь, я ухожу. Чтобы быть всегда и со всеми. В огнях. В песнях. Со всеми вами. До самого конца.

Ибо бывает так, что мир можно преобразить, лишь отдав себя ему до конца. Ты рассказал мне это. И я теперь всегда буду рядом…».

Персефона шептала что-то мне в плечо – о матери, о царстве, о том, что она бы мне дочку родила, а то сыновей пока больше… Но я молчал.

Смутно понимая, что слышу эту – которая теперь везде – в последний раз так.

«Но ты придешь?» – спросил я ее.

«Вместе с иной верой, – откликнулось эхо издалека. – Когда бог вновь станет смертным. А смертный – богом. Я приду с новой эпохой…»

«И она будет лучше? Милосерднее?!»

«Я надеюсь на это…»

– Пойдем… домой? – шепнула весна в моих объятиях.

Я кивнул: пойдем. И поторопимся, а то кто там знает – сколько у нас теперь времени.

Мельком взглянул на свое отражение в озере – кажется, поймал, уходя, завистливый взгляд.

«У тебя всё не так начиналось, – сказал я ответным взглядом. – Надеюсь, у тебя хотя бы кончилось всё как следует».

У меня вот началось правильно. И правильно кончилось.

Вот все и кончилось.

Ветер воцарившейся повсюду Элпис-Надежды, беременной новой верой, треплет волосы, срывает цвет с граната и покрывает черную воду озера алыми лепестками, отчего вода кажется чуточку легкомысленной.