Теперь на нас глазели уже все: Гиганты, моя родня… Гестия вот вцепилась в мужа – и тоже смотрит. Пораженно – от услышанного.

Когда взгляды успели обрасти шелухой слов?

Неважно, пусть слушают.

– Но ты ведь не так прост, пастушок, – усмехается Гея. – Ты совсем непрост… чего ты хочешь взамен от меня и моих детей?

– Клятву водами Стикса. Никогда не посягать на любой из тронов. Никогда не замышлять вражды по отношению к земле, небу или подземному миру – и их обитателям.

Войны закончились, Мать-Земля. Хватит. Мы найдем нужную шелуху слов – так, чтобы случайные междоусобицы или ссоры не закончились купанием в Стиксе. Мы – найдем. Но мне нужна эта клятва. Стикс взыскивает надежно, уж мне ли не знать.

Вон, кивает, покачивая копьем – взыщу так взыщу!

– Кому же они принесут эту клятву? Тебе?

– Нет. Правителю Олимпа.

Бабушка даже ладошками всплеснула – ай, хорошо выдумал! А теперь самую малость: а ну-ка, кто у нас в правителях Олимпа?

Даже яблоко на ладонь взяла – налитое золотым соком. Можно хоть сейчас по кожуре, как по золоту, вырезать «Достойнейший» – и награждать нового царя.

Эй, никому не хочется на олимпийский трон, случайно?

Нет, – мотает головой Ифит. Спасибочки, мы там уже сидели. Вот море – это, конечно… И из-под пальцев – счастливая музыка волн. Бледная Гера прижимается к плечу мужа – то ли смертная, то ли уже нет… не понять. Качает головой – Ифит уже один раз отказался, ему не бывать на Олимпе. Но ты прав, там сядет царь.

Клименид, конечно, кому еще садиться.

Яблочко – золотистое, соком брызнет! – летит-летит в воздух. Мелькает игриво, сияет бочком. Валится в руки второму Климениду – Арес схватывает мгновенно, жестом бывалого воина, вертит в пальцах…

– Нет.

Будто не яблоко – горящую головню перекидываем. Не олимпийский золотой трон делим – хлам ненужный: бери кто хочет! Гиганты уже все затылки исчесали, Танат усмехается (одобрительно, что ли?), Алкионей отодвинулся подальше – ну их, этих бешеных, еще заразят. А Арес поднимает глаза – черные, лукавые. Повторяет спокойно:

– Нет. Если уж там, над Олимпом, нынче Надежда – на Олимпе не может править Война. Править должна Мудрость.

…и яблочко бережно перекатывается в руки Афины. Которая смотрит на него с недоумением… воспоминанием, будто такое же недавно в руках держала. Изумленно вскидывает серые глаза на Ареса – мол, ты что тут такое удумал?!

– Бери, – говорит взбалмошный мальчишка, но улыбка у него – зрелая и умудренная. Улыбка странника и философа. Знакомая. – Бери и правь мудро… царица моя.

Ласковым мотыльком вспархивает смех матери-Геи.

– Вот сразу видно – весь в отца! Такое придумать!

– Женщина на троне, – цедит сквозь зубы остроскулый Алкионей. – Тоже… выдумал. Думаете, ваша плес… – тут он ловит мой прищур и выдавливает: – Эти… боги ваши… сатиры… кентавры… с таким согласятся?

Арес слегка подкидывает дротик – и ясные блики пляшут на адамантиевом наконечнике. Ухмыляется с предвкушением.

– Кто не согласится? Кто-то не согласится? Ну, хотел бы я таких увидеть, да…

И брови вскидывает с невиннейшим видом – ну, что? Разве я не хорошо придумал? На троне – Клименид. Правда, об этом никто особенно не знает, так разве что дурак не догадается. Афина еще и дочь Метиды Разумной.

А если вдруг кто сунется – возле трона, перед троном, за троном… словом, там, где нужно – тоже будет стоять Клименид. Советник (хотя какие там советы, Мудрой-то), со-правитель… полководец. И щит, потому что именно в щитах так нуждаются правители –правда, царица моя?!

Афине на такое и сказать нечего. Мудрость в кои-то веки онемела. Катает яблоко по ладони, вопрошает взглядом – эй, кто не согласен? Давайте… скажите что-нибудь.

Мудрое.

Вот ты, например, бывшая царица Олимпа, Гера… нет? Киваешь головой, хотя это твой сын уступает мне трон? Тогда твой муж, морской правитель… опять нет? И он одобряет, хотя трон по праву – его?

Ну тогда вот подземные. Гестия… что, и тут ободряющая улыбка? А хотя это же Гестия, и правда. Может, хоть ее супруг что-нибудь хмыкнет – мол, бездарно деретесь, олимпийцы…

Нет?!

Танат Железносердный жмет плечами, за которыми гаснут пламенеющие крылья. Делает короткий жест – ничего, мол. Деретесь как раз неплохо. Хоть кто-то на Олимпе нормальный будет.

Тогда дочь глядит на меня – взглядом двенадцатилетней девочки, которую встретил однажды у дворца Метиды. Серьезные серые глаза. Непокорная прядь на лбу расплясалась. «Что ты скажешь мне, Литос?»

– Не промахивайся, Мудрая.

Махнул рукой, поднялся с осенней травы. Глубоко вдохнул посвежевший воздух, подумал даже – улыбнуться, что ли, дочери, раз уж ей править, раз уж так все хорошо закончилось…

Не смог.

И не закончилось.

В глазах остальных – даже у Таната и Геры – так и мелькают отзвуки вопросов. Мать-Гея задумчиво катает наливное яблочко в пальцах, решая: сказать? Не сказать?

Нужно ли швырять мне в лицо то, что уже швырнули Мойры?

– Ты убил Ананку, Кронид.

Молчание. Только Афина поправила тихо: «Мы убили».

– И не сел на ее место. Возвел на трон ее сестру Элпис, как хотел мой муж…

– Да, – сказал я.

Мать-Земля бросила взгляд исподлобья, будто проверяла: можно ли мальчика огорчить? Не заплачет?

– Кронид, ты убил свой век. Всё ваше поколение… всё, что есть… не только боги – и титаны, нимфы, кентавры… Ананка родила из себя самой то, что продолжало её: Путь, Жребий и Неотвратимость. Трех мойр, которые воплощали дорогу, которую проходит каждый. Элпис-Надежда родит иное. Иную веру. Иной миропорядок. Может быть – истребив при этом старый. И теперь даже мой сын Крон не сказал бы – сколько у вас впереди есть времени…

– Да, – сказал я.

– Разве тебе не страшно?

– Я был смертным. У каждого из них гораздо меньше времени, чем есть у нас даже и теперь. И от этого их жизнь только обретает большую цену.

– Наскучила вечность?

Она спрашивала – насмешливым, треснутым голосом, но в глазах жила тревога – и та, что уже поселилась в небесах вместо Ананки-Судьбы.

– Крон был бессмертен. И Ананка тоже. Вечности нет ни для чего и ни для кого, потому что рано или поздно вслед за тобой придет следующий. Иное поколение. Иное царство. Иная вера. В этом Ананка была права – умирая, мы порождаем новое. Кто знает, может, смысл в том, чтобы это новое было лучше нас?

Лучше? – спросила она глазами. Лучше, – кивнул я, указывая на ее младших сыновей – заляпанных собственной кровью, оскаливших клыки, шипящих драконьими головами. Я был смертным, Гея. Я видел, насколько жесток мир, которому теперь придется умереть.

Я соврал бы, если бы я сказал – не жалею, что убил его.

Но то, что родится и возмужает там, в небе, обязано быть лучше.

Потому что его породит Надежда.

– И куда направишься? – спросила мать-Земля. – На Олимп? Или в изгнание?

– Туда, где ее нет.

У мертвых совсем нет надежды – даже если они попадают в Элизиум. Так уж устроила дела в этом мире Ананка.

– Пока что, – пробормотала Гея, – пока что нет, Кронид. Надежда проникает повсюду. Придет час – спустится и к тебе. Чтобы обрушить своды царства, которые никогда ее не видели.

– Значит, подожду.

Начну прямо сейчас – Стикс вон уже растворилась, направилась в подземный мир. И мне пора.

– Пастушок, – окликнула Хтония. Долго всматривалась в лицо, потом спросила тихо: - Неужели ты правда надеешься, что то, другое… что придет вслед за нами… что оно будет лучше? Добрее? Милосерднее?!

– Не надеюсь, – сказал я, отворачиваясь. – Верю.

Вера, как известно, штука упрямая – попробуй еще, убей…

Больше меня не окликали, но взгляды я чувствовал спиной.

Наверное, так глядят на безумцев. Или на спасителей.

И на убийц.

* * *

Боги всегда рады принести что-нибудь в жертву. Смертных. Титанов. Новое племя. Других богов.