Змея, кусает собственный хвост – наверное, это больно…

Когда я смеюсь – змеяот изумления, начинает разжимать челюсти. И ядовитая гадина в пальцах – перестаёт извиваться и жалить роем раскалённых мгновений.

Ты не можешь хотеть того же, Кронид, – шипит слабо. – Ты же любимчик, щит, который она сковала, чтобы защититься… от него…

Защититься от меня.

Я не щит, – звучит в моем ответном смехе. Я лучник. Я учился не защищать: не промахиваться.

И как может быть ее щитом тот, у кого её теперь нет?!

Прошлое подкатывается под обожжённую ладонь – гладкое, холодное, твёрдое. То недавнее прошлое, в котором – истошный крик Мойр, и чей-то трещащий свиток…

И будущее в страхе бежит от такого прошлого, теряя по пути сандалии. Бежит – в неизвестность.

Я не любимчик, – шепчу я. У меня для этого слишком неправильно всё началось. И теперь вот я…

Я – это скалы? – спрашивает мелодия из настоящего. Оттуда, где любовь бьётся с ненавистью, переплетается с ней, как прошлое и будущее, и кажется, что они – одно…

Я – это море?

Я – это… ты?!

Одно.

Прошлое отступает – наверное, отлив начался. Уходит, тревожно оглядываясь, будущее: ну его, пожалуй, невидимку!

Рукоять не жжет больше ладонь: так, теплится виновато…

Наверное, это слишком страшное настоящее, чтобы его уничтожать.

Слишком… страшные… строки.

Я лежу на мягкой, серой пыли, опустошенный и выпитый до дна, сполна использовавший время, которое мне дали. Ладонь – стиснута, не разжимается на страшном оружии, непобедимом Серпе Крона – обычной махайре со странным предназначением.

Не могу разжать пальцы. Ибо мы – одно.

Вокруг гаснут последние всплески мелодии: я держал, сколько мог.

Прости меня, папа.

Я надеюсь, я дал тебе время.

Ты дал мне время, сын, – силюсь я ответить сквозь боль и невидимость, и всё пытаюсь рассмотреть тонкую фигуру музыканта, над которой вот-вот сомкнутся ураганные крылья орла – Мощь Олимпа. Ты дал мне время. Ты молодец. Ты удержал.

Только вот я не могу прийти к тебе на помощь, ибо это – не мое предназначение.

Ибо оружие, которое у меня в руке – предназначено только для одного.

А кроме него мне бить нечем.

Тихий, прощальный звон – это одна за другой рвутся серебряные струны. Шепчут на прощание: прости, прости, прости…

А Зевс Однорукий, Зевс Победитель, Зевс Владыка Неба – смеётся прежним смехом. Заливистым и ликующим.

Перед последним ударом по едва различимой за ураганными вихрями фигуре.

– Ну что, морской?! Теперь понял, что значит – гнев Владыки?! Чем будешь бить, морской?!

Трезубец рассекает воздух радостной вспышкой – высветляет лицо брата, полное упоения битвы. Озаряет лицо противника: бледное, строгое лицо кифареда с плотно стиснутыми губами – чёрные кудри летят по ветру, темнеют бирюзовые глаза – будто море в грозу…

А за плечами у юноши дыбом выгибается морская волна. Шипит, как разъярённая кошка, кидается вперёд, принимая на себя удар неба, и расплёскивается пеной.

Волны приходят, и заключают фигуру юноши в бережные, любовные объятия, облекают в царские бирюзовые одежды и поднимают на себе, чтобы он мог стоять лицом к лицу с Величием. Море помнит – как Величие однажды бросило его и сбежало. Как трусливо отдало трон.

Море ничего не забывает. Особенно – любви. И звенит, и светится серебром, и несёт на себе тополиные листья, упавшие в бегущий к морю ручей. Море щедро отдаёт потонувшие в нём песни, и воды – ковкое серебро – готовы переплавиться во что угодно: в щит… в новую кифару… в лук.

Во что угодно – для морского. Для своего морского. С которым оно – одно.

Для нового морского Владыки, идущего в трудный путь – против неба.

«Вор!» – кричит, надрываясь, Зевс, и орёл в небесах выставляет когти и исступлённо рвёт поднимающиеся к небу волны. Тучи и волны переплетаются, перевиваются, как незадолго до того – прошлое и будущее.

И из водного вихря рождается, выплетается дикий жеребец – олицетворение моря, такое же, как орёл – для неба и пёс – для подземного мира. Взлетает пенная грива, вздымаются копыта – напротив крыльев, летит по ветру хвост – бурунами…

Небо – за яростно сияющей фигурой Владыки с трезубцем в руке. Море – за спиной юного кифареда, у которого больше нет оружия.

И чёрный пёс где-то тут же, поблизости, сидит, порыкивает весело над своим хозяином. Башкой весело качает в сторону сцепившихся в смертной схватке моря и неба: дураки, да?! Совсем дураки, да?! Бездарно дерутся?!

– Бездарно… дерутся, – соглашается хозяин, чуть шевеля губами.

Чёрный пёс и его хозяин уже знают – кто проиграл эту схватку. Еще до того, как она началась.

– Бездарно дерёшься, - шепчут губы Убийцы там, за пределом битвы неба и воды.

– Почему бездарно, – бездумно спрашивают губы измученной Геры, сердце которой сейчас – в этой битве.

– Потому что результат известен заранее.

Потому что стеклистое марево, ловушка Крона, через которую ничто не могло пробиться – теперь исчезло. Потому что Серп Крона теперь лежит спокойно и безмятежно – в руке нового хозяина.

Пытается делать вид, что он тут ни при чем.

Потому что ничто не мешает мне теперь шептать чёрному псу – можно…

И мой шёпот слышит то, что должно.

Та, что должна.

«Чем будешь бить, морской?!» – кричит Зевс, заливаясь безумным хохотом, и удар трезубца подсекает ноги вставшему на дыбы коню. Небо вцепляется в море – когтями, бьёт его крыльями вихрей, терзает клювом двузубца. Схватилось – с предвечным врагом, которого сейчас развеет, разобьёт, раздавит…

«Что у тебя за оружие, морской?!» – слышится в истошном хохоте неба, которое валится на остров. Хохот колеблет землю. Заставляет упасть на нее волны – жалобно прижаться к ногам своего хрупкого Владыки.

Нет.

К незыблемо стоящей посреди моря скале.

Мрак мокрых волос кипит в воздухе. Глаза больше не бирюзовы – черны по-штормовому, и Зевс начинает кричать, когда вглядывается в эту черноту. За ней – ненавистное сходство («Брат!! Вор!!»), за ней – сбывшееся пророчество и оживший смысл.

За ней – ответ.

Слетающий с чуть приоткрывшихся, юношеских губ. Названием самого страшного оружия. Взятого в час надобности.

– Клятва.

И волны моря, кипящие на островке, – оборачиваются чёрными, ледяными, пришедшими из моего мира водами.

Клятвой, о которой Зевс благополучно забыл в сражении – ибо разве могут существовать клятвы для Владыки, который совладал с Серпом Крона?!

Я закрываю глаза, чтобы не видеть – как это было со стороны. Чтобы не касаться опять ледяного, прорастающего в душу холода. Слышу только крик Зевса: «Я не причинил тебе вреда!» – жалкую попытку оправдаться.

Ифит молчит, но ответ выплывает откуда-то… из мира, из памяти… из меня.

«Я и мир – одно. Причинишь вред мне – причинишь ему… Причинишь вред ему…»

Так вот – наоборот это тоже работает.

Кажется, я даже опять кричу. Не в силах оторваться от Серпа Крона – я готов сейчас им заслониться от стылого, вязкого правосудия, которое пришло за братом. Только бы не слышать, не помнить, не чувствовать: «Ты знал, что влечет за собой нарушение клятвы». Только бы… не опять…

Я кричу, и мой вопль смешивается с отчаянным, пронзительным клёкотом орла, и с шумом морских волн, и с отдалённым голосом второго брата: «Вор! Лжец! Обман…»

Я кричу и знаю, что Владыка Неба сражается с тем, что нельзя победить. Бездарно дерется. И еще миг – и я встану на его сторону, потому что я знаю – как это, потому что это слишком… слишком…

Но когда я осмеливаюсь вздохнуть и открываю глаза, и напрягаю пальцы на рукояти клинка – поздно.

В грудь вливается воздух, не стылые воды.

Под ногами – жидкое месиво: пыль напополам с морскими волнами.

Орла в небесах больше нет – так, тучи собрались, толкутся недоуменно – овцы без пастуха…

Мне помогает подняться сильная рука Ареса.

С другой стороны поддерживает Афина – осторожно, стараясь не касаться древнего, истёртого лезвия. Спрашивает: