И непобедимый Серп Времени полетел в пыль следом за молнией – вместе со сжимающей его дочерна истлевшей кистью.

Ифит целился не в махайру – в руку.

Змея кусает собственный хвост – вцепилась, не разорвать. Секунда кажется дольше жизни: успеваешь увидеть всё, услышать всё, всё почувствовать. Зевс – рот открыт в безмолвном, но истошном вопле боли и ярости. Ифит – полон решимости закончить, заслонить, защитить, и лук вновь выгибается, становясь кифарой, сейчас обрушится вслед музыка… и за стеклистым, изломанным маревом – будто жилы хрусталя – мечутся фигуры: одна, с золотистыми волосами, ломает руки – наверное, Гера…

Фигур сейчас не будет. И змеи – преграды, ловушки, которую невольно поставил Зевс – сейчас не будет, и острова Коркира, и много чего ещё…

Потому что в пыль летит ядовитая гадина, которую не удержали. Разъярённая. Настроенная только – жрать.

Обращать в прах, пыль, бездну.

Сейчас коснётся земли – резанёт наотмашь, чтобы – вся и всё…

И некому схватить ее за хвост.

Мгновение – чаша, до отказа налитая событиями. Вижу – как движется адамантовое щербатое лезвие вниз, как распахивает крылья гневный орёл в поднебесье, слышу – раскат грома, и хихиканье в Тартаре старой сволочи, давно не подававшей голос: «Его могу удержать только я, как тебе такое?!»

Мне такое – никак. Я тут вообще другим делом занят. Например – вытягиваю из воздуха легкий, серебристый шлем, пришедший на зов. Махом нахлобучиваю его на голову.

Ты хотел, чтобы я исчез, братец? Вот, пропадаю.

Хотел, чтобы я с Серпом Крона познакомился?

Вот и сведем знакомство.

Сводим.

Отчаянно и страшно. Пальцы невидимки – намертво вцепляются в истертую рукоять – ту самую, на которой только что истлели остатки пальцев Зевса. Она обжигает холодом, эта рукоять, и время вздыбливается и бесится: ты не можешь меня удержать, жалкий…

Но я держу – вцепляюсь и держу, рывком тащу взбешенное время на место, в предназначенные ему ножны, и цежу ему в отсутствующую рожу: «Я победил твоего прежнего господина, ясно тебе?!»

Время – водоворот, затягивает и тащит. Мелькает всё наперекосяк, вперемешку: взвивается медный вихрь волос Коры, и надрывается младенец в колыбельке – тебя свергнет сын – и смотрит мертвыми глазами отрубленная голова Посейдона. И фигура на остром уступе протягивает дрожащие руки, развеваются поседевшие волосы, крик летит в гневное небо.

Веки прикрыты, вот только они же невидимы – и время щемится под них, мелькает бесконечной вереницей образов –взвивается бич, полосуя спину Геры, рассыпаются под пальцами серебристые волосы Левки, и из выгоревшей до пепла земли Флегр до небес поднимаются новые всходы – Гиганты, идут – Олимп будто яблочки околачивать…

Прошлое свилось змеей – вокруг него обвивается будущее. Раскрывают пасти, кусают друг друга, вот-вот задушат кольцами затесавшееся между ними настоящее.

Настоящее: распахнувший гневные крылья орёл в поднебесье. Косматая мощь. И трезубец в руке Владыки Олимпа – второй руке, бестрепетной и твёрдой.

И воздух трепещет от хищного клёкота птицы, в котором – чистая ненависть.

Настоящее: тонкие пальцы на серебряных струнах, и бездонное море плещет из глаз, и музыка изливается на измученный берег, захлёстывает своего музыканта до колен, до щиколоток, поднимается выше самых высоких гор – и распахивает собственные крылья, и становится прочнее щита, летит – острее стрел.

И воздух дрожит от соприкосновения с любовью, которая затапливает берег вместо немого, безучастного, боязливого моря. Которая делается морем сама. Которая не умеет промахиваться, не умеет уклоняться, не умеет бежать.

Любовь и ненависть столкнулись в небесах.

Змея кусает собственный хвост. Мощь Олимпа – против песни. Старая мелодия «Я море… ты – скалы…» на новый лад: «Ты – море… я скалы… Ибо разве не разбивается ненависть о любовь? Разве не скалами мы становимся, когда нам есть, что защищать? Мне есть, что защищать, о Владыка Олимпа. Я выстою. Я… я удержу…»

Я удержу, – повторяю я невидимыми губами. И веду свой собственный бой – со взбесившимся временем, которое рвется и рвется из моих рук – обращать в прах.

И поток секунд обращается – ледяным холодом Стикса, но я только сжимаю ладонь крепче, вцепляюсь и прорастаю в древнюю рукоять всем своим… смыслом? Миром…

Прошлое встаёт из закромов памяти – неумолимое. Титаны, и кривая усмешка отца, и какой-то бунт во дворце, где я убивал в спину. Поддашься, дрогнешь пальцами – прошлое рухнет на землю, подомнёт тушей, и земля станет вечным прошлым – Хаосом без конца и края, когда не было ничего и никого…

Будущее движется навстречу – вот-вот головой небо заденет. Мстительное, грозное будущее с Флегр. Злобится, кричит: «Эй, плесень!!!» И стоит отпустить, упустить – и будущее наступит тут же: выжжет землю, откроет врата Тартара, отравит ядом мести, и будет – только мягкий серый прах, как здесь…

В почти задавленном настоящем.

Где Афина и Арес пытаются пробиться через стеклистое марево – сгущенное время – туда, где идёт бой… Где Убийца опустил руки – одну просто так, а вторую на плечо Гестии. «Нельзя вмешиваться». Правильно, правильно, Убийца, лучше не лезьте и скажите это стоящей на коленях Гере – нельзя вмешиваться, потому что это хуже, чем попасть между жерновами…

Потому что жерновов обычно – два. А здесь – три. Три боя.

Будущее схватилось с прошлым – желает перетереть в порошок настоящее.

Я схватился с Серпом Крона. Или может – за Серп Крона. Желаю… ничего не желаю. Просто держу, пока эта тварь пытается спалить меня изнутри.

Ненависть стоит против любви. У ненависти пока получается лучше – потому что крылья орла велики и могучи, потому что их потоки рассеивают, развеивают мелодии, и яростный клекот глушит серебристые звуки кифары… ненависти слишком много – выплёскивается во взгляде, в крике и травит, пачкает светлые волны музыки, которые поднимаются вокруг.

А пальцы кифареда – слабеют, вот-вот собьются, и гибкий музыкант едва стоит против ураганного ветра с неба. Очень трудно спорить с тем, кто по-настоящему считает себя Владыкой Олимпа – и кто вцепился в своё владычество, как один подземный царь сейчас – в Серп Крона.

Всё же море в ярости может иногда разбивать и топить скалы.

И потому юный кифаред выливает в воздух уже не музыку – просто самого себя, выплёскивает до края собственную сущность, и в переливчатый звон струн начинают просачиваться траурные ноты.

Я удержу, – слышится мне там. – Удержу, сколько надо. Слышишь, папа? Ты скажи ей, чтобы она меня простила. А я… а я удержу.

Я дам тебе время, папа.

Просто немного своего времени. Оно теперь тебе очень нужно.

Мне очень нужно время, сын Левки. Потому что то, которое у меня в руках – не желает подчиняться, и миги растягиваются в бесконечность ослепительной боли, и оно вопит: «Пусти, ничтожество, пусти!!», и старается хватануть клыками, ошалелое. И я чувствую, что скоро не будет невидимости, потому что трещины змеями расползаются по светлому металлу шлема. Потому что воплощению мести Матери-Геи очень хочется взять свою судьбу… нет, у чудовищ ее быть не может…

Значит, выполнить предназначение.

Уничтожать. Доказывать, что есть только – небытие, только адамантовые клыки, а остальное – прах. И под моими пальцами рыдает и смеется безумное Небо, лишенное плодородия: «Что ты сделала, моя жена, что ты сделала, неужели не понимаешь, что эта тварь может убить даже…»

Ты не понимала, – шепчу солёными от смертности губами в вихрь секунд. Той, которая ждет меня там, на Крите – яблоки морщинистыми руками по земле раскладывает. Ты не понимала – что за предназначение ты дала той твари, которую породила. А отец вот понял. Наверное, потому со мной заговорила та, из-за плеч, голоса которой я больше не услышу.

И мать поняла тоже. Просто вложила Серп не в ту руку.

Как это – не в ту руку, возмущается Серп под ладонью (и мне кажется – где-то я слышу жалобное взвизгивание чёрного пса, который тоже старается удержать время). В ту самую руку! В руку ненависти. В руку, которая нанесёт нужный удар – по тебе, потому что ты – ее любимчик, и все наконец станет правильно, наконец разомкнётся проклятый круг…