Неважно.

Мы стояли на том, что было когда-то Коркирой. Где когда-то было время. И наши армии.

Я – и те, кто сделал шаг вместе со мной. Афина и Арес. Танат и Гестия. Гера.

Коры не было – наверное, задержал Провидящий.

Может, понимал, что весна здесь не к месту.

Потому что никакому семени не подняться с этой почвы.

Пыль – мягкая, серая, жирными облачками взлетающая из-под ног.

В пыли разлеглись остовы кораблей – распластались повыгнившими скелетамидиковинных рыб. Лежат остатки союзнических войск – полуистлевший меч… позеленевший котел.

Щит – когда-то медный. Теперь – проросший мерзкой зелёной плесенью.

Цветущая Коркира – проплешина посреди тревожного моря.

Вода не шумит, не пытается лизать берег. Воде страшно попробовать серую пыль – яд обезумевшего времени.

И глухо молчат чайки – опасаются подавать голос там, где затихло время.

Замерло.

Отковалось в ядовитую гадину – лежит, щерится осколками клыков.

В обугленной, подрагивающей ладони того, кто…

– Радуйся, – сказал он хрипло и будто через силу. – Радуйся… брат.

Махайра рвалась из его ладони, приподнимала руку – обожженную до локтя и будто бы высохшую. Не махайра, нет. Серп Крона – воплощённая месть матери-Геи, выплавленная ею из самого себя.

Чистое небытие.

Чистая ненависть.

Такая же, как сейчас – в улыбке брата. Выгоревшей, страшной – и в глазах у него больше не серое, грозовое небо. Там – пепел, без конца и края, такой же, каким засыпано всё вокруг.

Пыль времени с отблесками адамантия.

Белые взблески в волосах – не молнии. Яростные, холодные блики – будто играет на самом острии клинка лунный свет.

И за плечами – косматой горой стоит мощь Олимпа. Небесный орёл распахнул крылья-тучи, вскинул голову, открыл клюв в клёкоте. Показалось было – в гордом.

Нет, в болезненном.

Орёл крыльями вцепился в плечи хозяина: держись! Не смей! Тащил назад – всей мощью Олимпа уравновешивал то, что у Владыки лежало в ладони.

Взбесившееся время.

– Я… удержал, – сказал Зевс. Ухмыльнулся – кривой улыбкой, похожей на щербатый оскал Серпа. Выжал – из искусанных губ: – Ты не смог бы. Ты бы… не смог. А я…

– Что ты сделал?! – прошептала Гестия. Бессильно сделала несколько шагов вперёд. – Что сделал, брат?!

Уведи её, – швырнул я Танату взглядом, чуть повернув голову. Уходите все, – это уже Афине, тоже без слов. Уведи мать, – это Аресу, потому что Гера потянулась за луком.

Потому что дело – не в том, что он уже сделал. Дело в том, что он ещё сделает.

Пусть он уверен – что удержал. Опьянён мнимой победой, одержим тем, что вот! Владыка! Настоящий! Мощь Олимпа – за плечами, Серп Крона – в руках!

Я вижу, как подрагивают на лезвии клинка дочерна обожжённые пальцы. Как обугливается край багряного владыческого гиматия. В смехе брата, в глазах брата, во всём – всё меньше самого Зевса, и всё больше той гадины, которая лежит в его ладони.

И под ногами всё яснее и радостнее начинает звучать: «Рано или поздно…»

Рано или поздно – тебя выжгут брат. И ты не удержишь.

– Что я сделал? – переспросил Зевс, улыбаясь кривой, не своей улыбкой. – Я… убил её... Его. Он думал – заберёт мой трезубец. Думал – это его Судьба… Судьба. Думал… задаст мне вопрос. А мать дала мне ответ. На всё ответ.

Ответ.

Лежит в пыли золотой лук – серебряная стрела одиноко подмигивает. Кифара – полуистлевшая, с порванными, торчащими во все стороны струнами. Струны, наверное, печалятся. Вспоминают любимца муз, и неудавшегося морского царя, и вечного аэда за его плечами.

От Аполлона не осталось пыли – вот следствие отцовского гнева. Попытки пойти против Владыки.

Попытки стать Клеймом Кронида и его Судьбой.

Радуйся, Зевс. Кажется, только что ты убил бессмертного.

– Я убил Судьбу, брат, – шепнул Зевс, то ли улыбаясь, то ли скалясь. Ненависть смотрела из его глаз всё яснее – выжигала страшнее махайры, которая нетерпеливо рвалась вперёд из истлевших уже до кости пальцев. – Мать сказала, что он может… кого угодно. Что угодно. Что я… что я удержу. И я смог.

- Ненадолго, - сказал я. Сделал шаг – по полю, из которого не подняться всходам, по мягкой, серой, жирной пыли с запахом времени. Орёл в небесах напряг крылья, всколыхнул небо истошным клёкотом: держу! – Ты знаешь, что это ненадолго, брат. Ты чувствуешь, что это ненадолго. Опусти его. Опусти его совсем. И возьми свой трезубец. Будь Владыкой Олимпа.

Говорить было трудно: пыль забивала горло, воздух пропитался ненавистью и смертью, и плакала за спиной Гестия, и слишком близко стояла – грань.

Смертный страх, которого уже коснулся однажды – сегодня.

Извивающаяся тварь в ладони брата шипела в лицо, и виделось: перерезанное горло, и старческие руки, бессильно зажимающие прореху, черно-алая жидкость ползёт по пальцам, и открывается проход, и я хочу…

– Опустить?! Чтобы ты ударил меня в спину?!

Пронёсся вихрь – густой, плотный: это орёл за спиной Владыки Олимпа взмахнул крылом. Вихрь подхватил трезубец, поигрался с ним – небрежно, будто с перинкой. Мягко опустил к ногам истинного Владыки – мол, пусть полежит, сейчас возьму… мне же ещё с ним править.

Возьму – и буду Владыкой Олимпа, как и сказано, брат. После того, как вы…

– Хорошо, что вы все здесь, – выплюнул Зевс. – Всех… разом. И всё кончится правильно.

– Головешкой на трон сядешь? – это уже вскрик Афины. – Будешь править пустыней? Это – правильно, дядя?! Ты не остановишь его во второй раз.

Глянул искоса: дочь стискивает копье в пальцах, Арес за дротик держится… ну конечно, с чего бы им отцовских советов слушать, тут Мудрость и Война на пару.

Спасибо ещё – действительно не пытаются братцу ничем врезать. Потому что врежешь ему, как же – а он пальцы разожмёт.

Потому что он же единственное, что сдерживает сейчас эту гадину, ядовитую тварь.

Он – и вся мощь Олимпа. Нанеси удар, покачни равновесие – такое начнётся, что уже не до Флегр будет. Не до Гигантов. И не до мести матушки-Геи.

Да и чем вообще можно бить?! Чем можно удержать небытие, унять месть, рвущуюся с поводка, остановить древние адамантовые клыки, которым только дай рвануть мир?

Невидимость не спасает от небытия. Даже если я призову шлем… стоит исчезнуть – и Зевс нанесёт удар. Хорошо, если после этого хотя бы шлем останется.

О копьях, стрелах и прочих мелочах и вспоминать бесполезно.

Танат вон это понимает даже слишком хорошо: одной рукой удерживает Гестию, другой стискивает ни к Хаосу не нужный тут факел, потому что – что еще делать-то?! С этим не сразишься. От этого ещё и не сбежишь.

Потому Убийца занят самым нужным делом: думает. Пока я пытаюсь докричаться до брата, пока ступаю по острой кромке новой смертности, пока во рту у меня становится сухо и солоно, отвратительно солоно… пока я пытаюсь играть в старого-себя и договариваться, и торговаться…

Потому что думать я не могу. Перед лицом раскачивается, зловредно ухмыляясь, древнее адамантовое лезвие и на глазах у меня жрёт по крупице моего брата, и мне кажется – я слышу его отчаянный крик – того Зевса, который когда-то хохотал, разливая нам с Посейдоном амброзию, и с азартом рассказывал о том, как охотился на драконов (и на нимф). Который на глазах у меня обращается в адамантий и пыль, в божественные ножны для проклятого, ядовитого времени, в олицетворение мести матушки-Реи («Пейте ту же чашу!»), и я кричу, не открывая рта, только глазами: «Стой же! Борись же! Пусть ты будешь Владыкой, забирай себе золото любых тронов, только не смей превращаться в подголосок отцовского оружия. Я не хочу повторения! Слышишь, я не хочу – чтобы и с моим младшим братом было то же, что со средним, я не хочу, а потому – держи, слышишь?! Слышишь?! Держи, я сейчас придумаю – как удержать еще надежнее, я удержу, мы удержим, брат…»

Но в ответ на меня смотрит холодная, бездумная, насмешливая ненависть: поздно, брат, поздно, я сам… я могу, я вот…

– Что ж ты стоишь?! – это яростный крик Геры. – Ну, давай, попробуй – ударь! Хлебоед! Какой из тебя Владыка – мечик удержать не можешь!