Хочешь, я сделаю что-нибудь еще? Например, договорюсь о том, чтобы Мом освободил нескольких твоих сыновей из Тартара. Сам схожу за ними. Мне несложно. Всё равно они пока что безумны и не меньше трех десятков лет им нужно будет отлёживаться в пещерах… отсиживаться на краю света в компании верных жён. Мне ничего не жаль для тебя, безумная Мать-Земля.

Однажды ты дала моему брату-вору лук Урана. Мне ты дашь гораздо больше. Неуязвимых Гигантов – мою армию.

Неуязвимых, конечно, до срока – пока я не решу, как с ними можно справиться. С ними и с тобой, бабушка. И со всеми, кто будет угрожать моему правлению.

А пока что Гиганты пусть посидят на Флеграх до поры. А родня пусть восхищается своим бесстрашным предводителем: есть за что…

Аполлон встаёт – подёргиваются нетерпеливо пальцы на кифаре.

– Прости, отец, но я хотел бы успеть к началу состязания.

– Оно-то, конечно, стрелять – не морем править! – подмигивает Дионис – и тут же выцветает от взгляда Сребролукого. Потому что действительно – притча во языцех. Стрелять у Аполлона получается точно лучше.

Взмах рукой – неторопливый, вальяжный:

– Я поставил бы на тебя, Аполлон, но это бесполезно. Все знают, что ты и так будешь победителем.

Особенно если опередишь тех, кто устроил эти состязания. Войну и Мудрость. Очаг и Музыку. Пламя и Смерть (во рту – кислит воспоминание о двоих, которые осмелились встать против него. Ничего, встретимся ещё).

О, сын мой, я отблагодарил бы тебя чем угодно, если бы опередил тех, кто устроил эти состязания. Потому что я понимаю – какого стрелка они ищут.

Самого ненавидимого. Самого подлого. Бьющего в спину смертного стрелка-клятвопреступника.

Хотя разве есть причина ненавидеть смертного, который никогда не вернётся?

* * *

Не то. Не так.

Совет закончился, Семья подалась – кто куда. На пиры, на состязания, а то и просто сплетни пересказывать. Афродита, правда, посматривала выжидающе: приголубишь, а?

Зевс усмехнулся, махнул – сейчас, мол. Скоро приголублю. А пока что вот посижу за владыческими раздумьями один.

Владыки ведь всегда одиноки. Друзья – ну да, откуда, когда каждый посматривает на вожделенный трон? Родня? Не забыли про клеймо Кронида: брат на брата, сын на сына. Любовницы вот разве что – тут есть, где развернуться и чем прогнать скуку. Жена, конечно, поливает своими слезами яблони – пусть поливает, только плоды крупнее будут.

Быть Владыкой и быть одиноким он был готов всегда. Ещё до того, как пошел в Тартар – Циклопов вызволять. До того, как воевал с выползавшими из подземного мира драконами.

До того, как пришёл в серый дом, который совсем недалеко от дворца – на Олимпе. Перед Состязанием, в котором – он знал – должен победить.

Он всегда знал – чего хотеть. И тогда пришёл, потому что хотел подтверждения. Только – подтверждения.

– Я буду править Олимпом?

Мерзкие смешочки – хочется рубануть каждую. Клото тянет жребии, Атропос с хихиканьем режет нити:

– Ну, надо же, какой вопросец выдумал. А ты сам как думаешь-то?

– Да. Потому что мне это суждено.

Прыскает Лахезис – поглаживает пальцами какие-то строки в свитке…

– Правда, что ль? Суждено? А почем ты знаешь, мальчик?

– Потому что я – лучший.

Лучший, – заливается ложью кифара Аполлона. И в мелодии дребезжит смех Мойр.

– Лучшие не спрашивают – они отвечают. Не пытаются взять – берут. Да. Ты будешь править на Олимпе. Если твой брат позволит.

– Посейдон не соперник мне.

– Не тот брат, маленький Кронид…

«Повелевай, Владыка», – прошептал он на следующий день. Вместо того, чтобы выкрикнуть: «Вор!» – в лицо брату. Мудрому, милостивому, благородному лжецу. Одержавшему нечестную победу – она не может быть честной, если в руках – лук Урана!

Вместо того, чтобы крикнуть: «Это должен быть я! Я – Истребитель чудовищ! Обо мне поют аэды, я пошел в Тартар и вызволил Циклопов, мне они сковали оружие… Я половину века шел к этому трону – это должен быть я!»

«Повелевай…»

Можно ли ненавидеть того, кто тебя спас? Можно – даже с удвоенной силой.

А он ведь уже почти простил брату ту победу над Кроном – когда увидел, что Климен Странник не суётся в их с Посейдоном противостояние, когда тот заявил, что не хочет править. Решил, что Владыка должен быть понимающим и прощающим – что взять с тихого мудреца, пусть даже у него в прошлом – проклятое, не выжигаемое ничем «кроноборец»?

«…Владыка», – Тифон лежал, раскинувшись – чудовище, которое они не смогли одолеть вместе с Посейдоном, и все раз за разом повторяли это, будто сами себя клеймили рабским клеймом. И он повторил тоже – царь должен уметь лгать! Усилием воли спрятав под улыбкой и ненависть, и крик: «Вор!»

Выбора не было: он понял в тот момент про брата слишком многое. Словно с глаз пелену сдёрнули.

Во снах он иногда бросал вору вызов. Отказывался склониться. Предлагал: давай-ка поглядим, каков ты в настоящей битве, а, кроноборец? Заканчивалось всё одним: Тихий и Мудрый Странник поступал тихо и мудро: не дрогнув бровью, он натягивал лук – и последним, что видел Зевс, оказывалась стрела, которая летела ему в лицо.

У тебя был шанс, брат, – подумал он тогда, склоняясь и пряча глаза. Теперь вот нет. Я всегда знаю, чего хочу. Я хочу Олимп – и он будет моим. Хочу Геру – и получу её. Неважно, что не в жёны. Когда я отниму ее у тебя и сделаю своей наложницей, когда она будет кричать подо мной и рожать от меня – я восполню своё ожидание.

А что придётся немного подождать, пока ты согреешь мне трон… ничего. Царь должен уметь ждать очень хорошо. Теперь только нужно чтобы ты поверил, что я никогда не поднимусь против тебя. Чтобы у тебя – а теперь я знаю, как ты действуешь, лжец и вор! – не было желания ударить меня в спину.

Настоящему царю, кроме всего прочего, нужно быть очень осторожным.

Капли вина дробно стучат о пол – из опрокинутого кубка. Каждая – наполнена ненавистью. Льются через край морской водой, падают памятным жребием – памятным унижением: швырнули царство, как псу – кость …

Можно ли ненавидеть того, кто подарил тебе царство? Легко – когда ты понимаешь, что всегда будешь вторым.

Он долго ждал. Довольствовался морским миром – хоть какой-то трон. Деметрой вот тоже довольствовался – в конце концов, есть ещё и нимфы, и смертные. Восхвалял брата на пирах – чуть глотку не сорвал, пока всем доказывал, какой его брат мудрый, как чудесно правит, как никто не осмелится выступить против него… Наблюдал за трепыханиями Посейдона – тот сговорился с Прометеем и решил строить заговоры. Потом забавлялся пророчеством: «Тебя свергнет сын» – которым приложили Старшего Мойры. Хмыкал, думал: вот и хорошо, что не брат. Пожалуй, если бы у меня был в пророчестве брат – я бы его скинул в Тартар. Или их обоих. А ты, о брат мой, даже не озаботился тем, чтобы избавиться от наследника… хотя ведь у тебя уже есть сын, просто ты о нем не знаешь, а я вот – Владыка Морской – знаю, что такое Ифит-кифаред.

На какого бы из твоих сыновей ставку сделать, о мой ненавидимый брат? Пожалуй, сделаю на обоих. Выдам Персефону за твоего младшего. Сведу покороче знакомство со старшим – и мы посмотрим, скоро ли мне удастся получить Олимп.

…получить Олимп вышло как-то неправильно. Ненавистный Старший швырнул правление сынку – получи, мне оно и не надо! Сынок-Ифит оказался еще хуже: он вовсе не стал бороться за власть. Продал за глупую клятву: не преследовать их с Герой. Как будто Зевс собирался сам – преследовать.

Найдется кому. И без прямых приказов найдется.

Трон, к которому так тянулся, за которым так гнался, прыгнул в руки без малейших усилий. Ешь власть полной ложкой, Владыка. Не обляпайся только. А нам не надобно.

Иногда от этого хотелось хохотать – до ихора раздирая хохотом горло: Лисса, что ко всем потомкам Старшего, на кубок вина заходила? Иногда – хотелось скрежетать зубами.